И все же... Взятые в качестве обобщений, такие рассуждения, как у Фанона, как мне кажется, недооценивают выбор и автономию колонизированных. Ни Бурдье и Саяд, ни Фанон, ни наши собственные наблюдения не говорят о том, что традиционные общества изначально были инертными. Из этого следует, что они поддались силе, были побеждены превосходящими силами и "колонизированы" против своей воли. Так ли это было на самом деле? Не во Франции.
Там, как мы видели, традиционная культура сама по себе была массой ассимиляций, традиционный образ жизни - серией приспособлений к физическим обстоятельствам. Перемены всегда неловки, но изменения, которые принесла современность, часто были освобождением и часто признавались таковыми. Старые устои умирали безвозвратно. Новые блага порождали новые потребности, но даже лишения измерялись на более высоком уровне. И старое помнили. Новые уклады, которые раньше казались неприемлемыми, теперь сознательно преследовались и усваивались - не преклоняющейся перед ними "буржуазией" или самовлюбленной "интеллигенцией", как у Фанона, а людьми самых разных профессий, которые познакомились с этими укладами и приобрели к ним вкус. Возможно, это должно заставить нас дважды подумать о "колониализме" в слаборазвитых странах, который также отражает региональное неравенство в развитии. Это, безусловно, уточняет значение колонизации как внутреннего процесса.
Развитие - не двусмысленный термин. Оно означает только одно: увеличение производства материальных благ и повышение доступности материальных благ для всех. И это то, что несет с собой развитие, какие бы разочарования ни следовали за ним. Понятие "отсталость" подвергается критике, поскольку в качестве нормы для слаборазвитых обществ принимается экономика и культура совсем других обществ. Однако мало кто из слаборазвитых обществ живет настолько изолированно от развитых, чтобы не знать об их преимуществах. К IX-X веку расширение сферы социально-экономических отношений вполне может позволить объективно воспринимать развитие и отсталость как ступени одной лестницы.
Таким образом, характеризуя то или иное общество как слаборазвитое, мы говорим не о том, чем оно является, а о том, чем оно не является. Мы описываем то, чего ему не хватает: средств производства, уровня производительности труда, форм культуры, образа жизни, взглядов. В данном исследовании мы рассмотрели то, что можно назвать отсталостью во Франции XIX века. Мы увидели, что позитивные аспекты и институты слаборазвитых регионов были способами примирения с нуждой и неуверенностью. Обычаи и инерция способствовали их выживанию, возможности - отказу от них. Возможно, общепринятые взгляды на колониализм в этом свете нуждаются в некоторой корректировке, возможно, немодные представления о "прогрессе" конца XIX века заслуживают нового взгляда. Или колонизация слаборазвитых регионов допустима внутри страны, но неприемлема за пределами родины колонизатора? Что такое родина?
Вернемся теперь во Францию и останемся там. Завоевание и колонизация создали ее, как и другие царства, а завершился этот процесс в XIX веке. Каков был критический период? Я привел аргументы в пользу двух десятков лет по обе стороны от 1900 года. Приводились и другие аргументы, иногда весьма убедительные, в пользу других периодов. Нельзя игнорировать более или менее общепринятое мнение о Великой революции как о переломном моменте, которое подкрепляется недавними работами о глубоких изменениях, повлиявших на семейное и сексуальное поведение французов задолго до 1870 года. Лоуренс Уайли и другие социологи уделяют большое внимание 1950-м годам, когда тракторы, автомобили и телевизоры ускорили культурную гомогенизацию медленно меняющихся деревень. Аналогичные аргументы можно привести и для середины XIX в., опираясь на 1848 г. и появление железных дорог. Все эти аргументы, в том числе и мой, правдоподобны, но ни один из них не является непреодолимым.
Да и не нужно. История, говорит Фернан Бродель, - это сумма всех возможных историй. Вопрос не в том, насколько верен тот или иной аргумент, чтобы исключить все остальные, а в том, насколько он верен, как много он говорит нам того, чего мы не знали. На этих страницах мы видим, как глубокие изменения в производительности труда и рационе смещают часть сельской Франции с грани катастрофы, от примитивных потребностей к более привычным нуждам "* Мы видим, как национальное единство мучительно выковывается в более поздние сроки, чем принято считать. Мы видели культурную гомогенизацию, последовавшую за экономической интеграцией, которая была достигнута после долгих усилий и страданий. Мы видели, как одни районы Франции навязывали свои ценности и методы (иногда намеренно) другим районам, изменяя их образ жизни. Мы увидели, что этот процесс протекал медленно и неравномерно, гораздо более интенсивно, чем это предполагается в большинстве описаний XIX века. Короче говоря, мы увидели, что нация - это не данность, а объект незавершенного строительства, модель того, что одновременно и должно быть создано, и к чему по политическим соображениям следует относиться как к уже существующему.
Я не утверждал, что первые годы Третьей республики были временем перехода от традиционного к современному миру в значительной части сельской Франции, а скорее утверждал, что они были именно таким временем - важным, как и любое другое, более важным, чем большинство других. Чтобы доказать это, я попытался показать не только то, что в этот период многое изменилось, но и то, что изменилось быстрее и значительнее, чем это было до него или будет после него.
Я считаю, что это было показано. В период с 1880 по 1910 гг. фундаментальные изменения произошли, по крайней мере, по трем направлениям. Автомобильные и железные дороги привели отдаленные и труднодоступные регионы к легкому контакту с рынками и жизненными укладами современного мира. Школьное образование научило доминирующей культуре, а также ее ценности, в том числе патриотизм. А военная служба закрепляла эти уроки. Но после того как произошли описанные в этой книге изменения, различия в языке и поведении стали значительно меньше, а господство современности - значительно сильнее. В 1910 г. регионы Франции были гораздо более похожи друг на друга, чем до Жюля Ферри, до Шарля Фрейсине, до Жюля Риффеля.
В 1836 г. Адольф д'Анжевиль, предвосхищая Дизраэли, завершил предисловие к своему первому ста-тистическому очерку замечанием о том, что во Франции существуют две нации, разделенные ставшей уже привычной воображаемой линией, проходящей от Сен-Мало до Женевы. К северу от этой линии крестьян было меньше, но они были выше ростом, лучше питались, лучше учились и жили в домах, освещенных большим количеством окон. Их пороки, как правило, были свойственны новому обществу (самоубийства, незаконнорожденность), а преступления совершались против собственности, а не против личности. Их сравнительно легко было призвать в армию, и они относительно быстро платили налоги, как и подобает гражданам современного государства. На юге люди были короче, хуже питались и хуже жили. Они были жестоки как в преступности, так и в политике, враждебно относились к налогам и медленно принимали воинскую повинность. Дороги на юге были тоньше. Земля была менее продуктивной, а орудия и методы ее обработки - менее развитыми."
Это географическое деление фактически являлось делением между городской и сельской Францией, а еще лучше - между бедной, отсталой деревней и теми районами Франции, сельскими или нет, которые в той или иной степени проникнуты ценностями современного мира. Как писала в 1849 г. одна из тюльских газет, крестьяне Норда были похожи на буржуа, а крестьяне Корреза - на нищих. Это было различие, которое должно было закончиться, чтобы реальная Франция стала Францией политической риторики. И мы увидели, как оно закончилось. В итоге все больше и больше крестьян Корреза становились похожими на буржуа, причем именно в том смысле, который имел в виду писатель 1849 года.
Здравый смысл и имеющиеся факты свидетельствуют о том, что различные регионы поддавались цивилизации примерно в зависимости от степени воздействия на них городского, особенно парижского, влияния, возможностей, а значит, и масштабов миграции, близости железных дорог и т.д. Однако и здесь нет непротиворечивого правила: Лимузен, более близкий к Парижу, был открыт его влиянию позже, чем Прованс, который, конечно, не только выиграл от традиционной связи с долиной реки Рен и более раннего железнодорожного сообщения, но и был более урбанизирован. И все же, почему жители далекого Ардеша мигрировали в Париж в большем количестве, чем жители Ниевра или Орна? После 1900 года южные призывники стали сокращать разрыв между собой и высокими людьми севера. К тому времени они уже догнали северных по уровню грамотности. И хотя рождаемость среди супружеских пар (один из признаков изменений в тенденции к снижению) позже снижалась в департаментах, расположенных к югу от линии, доля женщин росла на юге почти так же быстро, как и на севере. Но происходило нечто еще более важное, чего не было ни в 1789, ни в 1848, ни в 1950 годах, - изменение, которое в ретроспективе представляет собой великое культурное событие того времени: конец глубокого разделения сознания.
m
e
n
t
a
l
i
t
y
)
g
e
t
t
i
n
g
m
a
r
r
i
Со Средних веков до XVII века представители высоких и низких культур сходились во мнении относительно фундаментальной трактовки мира и жизни. Грамотность или неграмотность мало что меняли в понимании состояния человека, его целей и средств. Знания различались по степени, но не по виду. В XVII веке ситуация изменилась. Естественные науки и рационализм с его особой логикой создали отдельную культуру грамотных людей, в то время как неграмотные придерживались старого уклада. Относительное культурное единство западного общества было разрушено, и люди отныне жили в двух разных мирах разума.