– Потому, что мне больше не хочется тебе их давать.
Ни слова не говоря, Арнаутов направился к двери.
Дождавшись, пока он начнет ее открывать, Кожурина все-таки одарила советом:
– Поговори с его девчонкой. Только не лязгай клыками, поговори по душам, извинись. Ты это, оказывается, делать умеешь... Найди подход. Она с ним связь держит.
Арнаутов хмыкнул и вышел.
Вместо работы Стас поехал в больницу и теперь сидел рядом с матерью.
Состояние, действительно, несколько стабилизировалось, и ее перевели из реанимации в обычную палату на восемь больных.
Стас подумал, что в такие палаты кладут тех, кому недолго осталось. Грязные стены испещряло множество трещин, с потолка падала штукатурка, в рассохшемся окне дребезжали битые стекла. Ободранные кровати, дырявое белье желто-серого цвета, в люстре – ни одной лампочки, так что с наступлением сумерек палата освещается только светом из коридора – если, конечно, медперсонал, раздраженный стонами и жалобами больных, не закрывает дверь.
Из лекарств – только капельница с раствором глюкозы да разноцветные витамины, видимо, из рекламных или спонсорских целей предоставленные больнице какой-то фармацевтической фирмой.
Раз уж не могут вылечить, так хоть бы умереть по-человечески дали, думал Стас, держа маму за руку.
Она тяжко вздохнула.
– Мам, что, болит что-нибудь? Что мне для тебя сделать?
– Да тебя мне, сыночек, жалко. Как же ты будешь без меня? Страшно, не сможешь ты один...
У Стаса зазвонил телефон.
– Прости.
Он посмотрел на дисплей. Его искал Громов. Наверное, хочет еще раз сказать, что отдел должен работать, а из Москвы едет комиссия.
Комиссия!
Она вернет с того света Серегу, даст денег на операцию и реабилитирует Шилова.
Скрябин отключил сигнал телефона и пробормотал:
– Да пошли вы все!.. И вы, и ментовка ваша хренова!
– Нервы ни к черту, – пожаловался Арнаутов. – Знаете, Юля, с чем только не приходилось сталкиваться. Нормальному человеку этого не понять. Вот и сорвался. Вы уж простите.
Арнаутов говорил, неловко примостившись на стуле, не приспособленном под его вес, и прижимая к груди папку из потрепанной кожи, будто служившей ему неким символом важной работы и неподкупности. Разговаривая, Арнаутов пытался еще и улыбаться. Оказывается, это он тоже умел. Во всяком случае, пытался.
Юля, сидя на диванчике, рисовала эскизы, и пока больше слушала, чем отвечала. Странное дело, но Арнаутов не вызывал у нее неприязни. Скорее, какую-то дурацкую жалость, и это вызывало даже более дискомфортное состояние, чем если бы он кричал, бил кулаком по столу, требовал сказать, где прячется Шилов... Очень хотелось, чтобы он скорее ушел. Зачем она его вообще пустила в квартиру? Вот дура! Все, больше никому она просто так дверь не откроет. Никому. Никогда.
Арнаутов привстал, посмотрел на эскизы:
– Красиво.
– Вы мне свет загораживаете.
Понимающе кивнув, Арнаутов сел обратно на жалобно скрипнувший стул. И, видимо, испугавшись, что стул может не выдержать, оперся на стол. При этом у него под рукой оказалась газета.
ТА САМАЯ ГАЗЕТА.
С объявлениями.
У Юли перехватило дыхание.
Тогда, дозвонившись до Шилова и побежав с ним встречаться, она забыла газету на столе в ателье. Узнав об этом, Шилов ее слегка поругал, и сказал, что газету надо обязательно выкинуть. Или на работе в женском туалете, предварительно разорвав и спустив в унитаз страницу с выделенными объявлениями, или уже дома, в мусоропровод. Но не на улице.
Юля пообещала все сделать, как велено. Но не сделала.
Почему? Объяснений было много, но все какие-то глупые. На работе сперва прицепилась Наталья, потом начальница, потом клиентка... Снова Наталья. В результате, все время помня про газету, Юля от нее так и не избавилась, приехала с ней домой. Выдирая страницу с объявлениями, подошла к мусоропроводу, чтобы выбросить все остальное, а объявления потом изорвать и спустить в унитаз – и увидела здоровенную крысу, высунувшуюся из-под крышки мусоропровода, и угрожающе шевелящую усиками.
Вот так газета, вся целиком, и оказалась на столе. Юля специально бросила ее на видное место, чтобы не забыть взять, когда в следующий раз соберется на улицу. До прихода Арнаутова не собралась. И даже не избавилась от злополучной страницы.
Ну, почему?
Дура!!!
Стремясь отвлечь внимание Арнаутова, Юля быстро заговорила:
– Вы хотите, чтобы я вас за грубость простила? Прощаю!
– Если Роман с вами свяжется, попросите его мне позвонить. Я надеюсь, мы с ним договоримся. Все-таки, одни погоны носим. Кто из нас не ошибался?
– Если свяжется, я непременно ему передам. Извините, но у меня очень много работы.
– Понимаю. – Арнаутов встал. – Не стану больше мешать. Еще раз простите... Всего хорошего!
Уже сделав шаг в сторону от стола, Арнаутов круто развернулся, подхватил газету и, со словами:
– Я возьму это почитать, ладно? – вышел из квартиры прежде, чем опешившая Юля успела что-то сказать.
В машине Арнаутов быстро просмотрел лист с объявлениями и нашел то, которое Юля вчера отметила красивыми виньеточками:
– Ну вот, Рома, и все! Свяжись с конторой, пусть экстренно пробьют адрес по этому телефону. – Последнее адресовалось водителю, который тут же схватился за рацию.
Арнаутов вылез из «Волги» и дошел до стоявшей немного в стороне машины с двумя оперативниками из его отдела:
– Сейчас она выбежит звонить, или рванет куда...
– За ней?
– Уже нет. Отвезите в ближайшее отделение, пусть подержат в «обезьяннике».
– Повод нужен...
– Тебя что, учить надо? Придумаешь!
...Юля выбежала на улицу, когда «Волга» уже выруливала из двора. В зеркале Арнаутов увидел, как Юлю остановили и, не особенно что-то там объясняя, отконвоировали к машине.
Арнаутов тут же забыл про нее.
На часах уже была четверть четвертого, а Суворов все не появлялся.
Встреча была назначена в проходном дворе на Фонтанке. Шилов курил в парадняке, отворачиваясь, когда-то спускался по лестнице или заходил в дом, Егоров маячил в середине двора.
Роман старался не думать о причинах задержки Суворова: мало ли, в пробку попал, или на работе задержался у руководства, – но неприятные мысли все равно лезли. Может, он испугался и передумал идти? Или приведет с собой группу захвата?
Дождавшись, когда Егоров в очередной раз повернется к нему, Шилов постучал пальцем по циферблату и показал растопыренную пятерню: ждем пять минут и снимаемся.
Суворов появился на исходе этого срока. Пришел пешком, и еще издали начал улыбаться Егорову. Правда, как потом разглядел Шилов, улыбалось у него только лицо, а глаза оставались очень серьезными.
Одеждой и повадками Суворов напоминал солидного бизнесмена. Если не знать, то и не догадаешься, что еще неделю назад этот лысоватый толстяк в дорогом светлом пальто парился в камере.
– Здорово! – подал руку Егоров. – Как сам?
– Нормально.
Они немного поговорили, а потом Егоров махнул Шилову, чтобы тот подходил.
Суворов прошелся по Роману оценивающим взглядом:
– Быстро все меняется в жизни, правда?
– От тюрьмы и от сумы не зарекайся.
– Уж я-то знаю, – Суворов кивнул.
– Борисыч готов помочь, – сообщил Роману Егоров, и недавний зэк снова кивнул:
– Сейчас крутану данные вашего пассажира. Там, на улице, забегаловка. Вы пока хлопните кофейку, а я подойду минут через двадцать. Хорошо?
– Да не очень бы хотелось по кафешкам светиться, – ответил Роман.
– Там молодежный гадюшник, студенты одни. Здесь вы больше отсвечиваете.
– Да-а, скоро мусоров вызовут.
– Слушай, ведь это ты дочку французского дипломата спас в прошлом году?
– Ну, типа того.
– Почему ж не уехал? Пил бы сейчас вино в Париже, а не прятался по темным углам.
– Это наша родина, сынок, – процитировал Шилов фразу из старого анекдота, и Суворов понятливо, от души рассмеялся.