Она говорила это всерьез?
А Элла?
Люблю ли я?
— Я так сильно его люблю, — шепчет Сид, в ее словах звучит боль. — И поэтому я должна его оставить.
Иногда вы оставляете тех, кого любите, чтобы уберечь их от того, насколько сильной может быть ваша любовь. Потому что ты любишь их настолько, что можешь спасти их от себя.
Береги Эллу.
Люблю,
Твой Ангел
— Он не заставляет тебя делать это? — я все еще не могу поднять глаза. Я все еще не могу встретиться с ним взглядом.
— Нет, Мав. Это мой выбор, — ещё один шаг. — Прощай, Элла.
— Риа, — я произношу ее имя, прежде чем потерять её. Прежде чем остановить их. Я встречаю взгляд Риа, не обращая внимания на парня, который обхватил ее руками. — Риа. Мне так жаль.
Слезы текут по ее прекрасным щекам.
— Все в порядке, Маверик, — лжет она мне. — Я понимаю, почему ты это сделал, — она отворачивается.
А потом Сид и Риа уходят с Джеремайей Рейном, и я не останавливаю их.
Я не думаю о нем. Люцифере. Я не знаю, сколько уровней предательства может пережить наше братство, но, кажется, я прошёл их все. Я думаю, это последнее… он не простит мне этого.
Но если бы я остановил ее, если бы я не отпустил ее, я бы не смог простить себя.
Рука Эллы в моей руке — единственное, что не дает мне опуститься на колени, когда мы поднимаемся по крутой лестнице того здания, под которым был построен этот подземный туннель. Оставляю отца позади, чтобы судьба решила, жить ему или умереть.
Amor fati. Интересно, как ему это сейчас нравится?
Элла молчит, и я могу только представить, о чем она думает. Я могу только представить, что она чувствует. Я могу только представить, что когда мы вернемся домой, она побежит.
Я могу только представить, что если я остановлю ее, то буду не лучше других.
Я открываю дверь наверху лестницы, и нас встречает теплый воздух — облегчение после холода под землей.
Я моргаю, пытаясь осознать, где именно мы находимся, Элла входит в дверь позади меня. Я слышу музыку: Linger, группа Stuck Out. Она громкая и вонзает чертов нож в мою грудь, и я просто хочу ее выключить.
Я просто хочу тишины.
Но прежде чем я успеваю что-то потребовать, прежде чем я успеваю спросить кого-нибудь, где мы, черт возьми, находимся — пустой подвал, похоже, с бетонным полом и, очевидно, колонками в стене, тусклым светом над головой — Люцифер появляется из тени и бросается ко мне.
У него что-то в руке, его кулак сжимается вокруг бумаг так сильно, что он рвет их.
Моя кровь холодеет.
Как он их достал?
Его челюсть сжата, голубые глаза сверкают, когда он бросается ко мне.
Я отталкиваю Эллу, бросаю ее руку и делаю шаг к нему. Но он останавливается. В дюйме от моего лица он останавливается, тяжело дыша.
У него круги под глазами, грязь на его лице, как, я уверен, и на моем. Его глаза испещрены красными прожилками, и на нем только черная футболка и темные джинсы, толстовки нет.
Он вытирает тыльной стороной ладони нос, который, как я понимаю, течет.
— Она ушла? — спрашивает он меня, его голос напряжен от едва сдерживаемой ярости. Он все еще задыхается, его грудь вздымается, и он не дает мне времени ответить, прежде чем спросить снова, на этот раз еще злее: — Она ушла?
Он роняет бумаги на землю, и они разлетаются во все стороны. Он сжимает в руке мою футболку, притягивая меня к себе, пока мы не оказываемся нос к носу.
Элла молчит у меня за спиной, но Люцифер должен быть осторожен. Я бы не отказался от того, чтобы она ударила его за меня.
— Ты знаешь ответ на этот вопрос, — я хватаю его за запястье, но не пытаюсь сбросить его с себя. На мгновение мы просто стоим там, тяжело дыша.
Он делает глубокий вдох. Закрывает глаза. Я чувствую запах его пота, и свой тоже. Интересно, предпочел бы он вместо этого вдыхать аромат моей крови?
— Она выбрала это? — спрашивает он, его тон становится тише. — Не лги мне, — быстро говорит он, глаза все еще закрыты, кулак все еще сжат вокруг моей рубашки. — Она выбрала… его?
Я не могу смотреть на это. Я не могу смотреть на боль на его лице. Даже если я сыграл в этом какую-то роль — а может быть, именно поэтому — я не могу смотреть.
Я сглатываю, пытаюсь смочить губы, чтобы произнести слова, закрывая глаза. Он заслуживает того, чтобы знать правду. Он уже видел ее, если верить письмам, которые он уронил на землю.
— Да, — слово звучит хрипло, и я даже не знаю, достаточно ли громко я его произнесла, чтобы он услышал. Но я больше не слышу его дыхания.
Я также не могу открыть глаза.
Он притягивает меня ближе, его другая рука поднимается, и я думаю, что он собирается ударить меня, и я думаю, что позволю ему, но затем он просто притягивает меня в объятия, обхватывая меня обеими руками, его голова лежит на моем плече.
Я не колеблюсь. Я обнимаю его в ответ. Держу его.
— Я никогда не говорил ей, — его слова звучат натянуто. — Я никогда не говорил ей. И я никогда не говорил тебе, — он тяжело сглатывает. — Спасибо. За Пэмми. За избавление от одного из моих худших кошмаров. Спасибо тебе, и боже, Сид, спасибо и тебе, малышка.
Его тело вздымается в моих руках, и он рушится, прижимаясь ко мне всем своим весом. Я прижимаю его к себе, его сердце разрывается в моих объятиях. Linger начинается снова, и я не знаю, делает ли он это с собой или они делают это, чтобы помучить его.
Я не знаю, но когда его сердце разбивается, мое тоже разбивается. Ради него.
Потому что теперь я знаю. Я знаю, каково это — чувствовать эту боль. Знать, что Элла решила уйти. Я знаю, как это было бы похоже на то, что я заслуживаю, зная, что любой человек в здравом уме сделал бы то, что сделала Сид.
Они бы не ушли.
Они бы убежали.
Так далеко, чтобы 6 не смогла до них добраться. Не могли больше причинить им боль. И Джеремайя Рейн — единственная надежда на такую защиту.
И я знаю, как это, блядь, бесит Люцифера.
Он зарывается головой в мою шею, и я чувствую тепло его слез, а когда крик вырывается из его горла, это придушенный звук. Такой звук может издавать дикое животное.
Его пальцы впиваются в мою спину, когда он пытается удержаться на ногах, и я морщусь от боли, но не осмеливаюсь отпустить его.
Не важно, что он сделал, не важно, что Сид поступила так, как считала нужным, я не отпущу его. Пока он не будет готов.
Его захлебывающиеся рыдания разрывают мое сердце, тепло на моей шее становится все горячее, когда его слезы падают на мою кожу. Я прижимаю его так близко, как только могу, и он дрожит в моих руках долгое, долгое время.
Я не знаю, сколько прошло времени, но его приглушенный скулеж становится все тише, а потом я чувствую, как Элла обнимает меня, и Люцифер медленно отстраняется.
Когда я поднимаю глаза, он не смотрит на меня.
Он смотрит на нее, а она на него.
Он разжимает руку, которая все еще лежит на моем плече, и она погружается в него, а я погружаюсь в них, мы втроем обнимаем друг друга.
Ее голова прижата к его груди, а его глаза закрыты, так как беззвучные слезы все еще падают, его глаза опухшие даже в закрытом состоянии.
Он называет имя Сид снова и снова, как прерванную мольбу.
И когда он поднимает голову с ее груди и его рот приближается к моему, Элла между нами, я понимаю то, чего не знал раньше.
Когда я чувствую вкус его слез на своем языке, я понимаю, что любовь — это странно.
Она может быть безумной, может быть жестоким хаосом. Она может быть жестокой, ужасной и разрушительной.
Эту часть я понимал с детства.
Но я не понимал, что… это нормально.
Неважно, насколько это ужасно.
Нет правильного способа любить. Но и неправильного пути тоже нет. Это не в нашей власти.
Любовь есть любовь, и она встречает людей именно там, где они находятся. Элла встретила меня, а я ее. Мы оба встретили моего брата, и я знаю, что Джеремайя и Сид тоже встретили друг друга.
Как бы я ни ненавидел это, я не могу с этим бороться.
Они тоже не могут.
Отпусти это.
Рот Люцифера теплый и влажный, и он задыхается от рыданий, когда я позволяю ему взять от меня то, что он хочет, Элла держит нас обоих.
Отпусти.