Я не отвечаю. Я закрываю глаза.
Я чувствую, как она бьется о мои пальцы. Она стонет мое имя, прижимаясь сильнее. А потом я чувствую ее прижатой ко мне, ее скользкую, влажную…
— Остановись.
Она сильнее прижимается к моей руке, ее пальцы впиваются в мое запястье с одной стороны, а другая, предположительно, удерживает ткань ее нижнего белья.
Я отказываюсь смотреть.
Я не хочу смотреть.
Но я чувствую ее запах. И мои пальцы хотят быть в ней.
Нет. Я не двигаюсь. Нет.
— Маверик, — стонет она. — Позволь мне прикоснуться к тебе.
Мой член болезненно твердеет, мой живот сжимается. Я отказываюсь открывать глаза. Это не реально.
— Остановись, Сид, — мой голос хриплый. — Пожалуйста, остановись.
Ее ногти впиваются глубже. Она задыхается, трется об меня быстрее. Тыльной стороной костяшек пальцев я чувствую все ее бугорки, ее влажную, скользкую кожу.
— Я знаю, что он любит меня, но не так, как ты. Ты бы позволил мне быть свободной, — хнычет она. — Ты знаешь меня. Ты любишь меня, — она прижимается ближе, ее губы прижимаются к моему горлу. — Ты знаешь, что мне нравится, Мейверик…
— Отстань от меня! — я отшатываюсь от нее, но не могу сдвинуть стул. Не могу встать. Не могу освободиться. — Отвали от меня! Ты не моя. Ты мне не нужна.
Тишина.
Я задерживаю дыхание, уверенный, что все еще чувствую ее. Но потом я открываю глаза, и ничего нет.
Она не была реальной. Она была ненастоящей.
Это не реально.
Это Ноктем, напоминаю я себе.
Я галлюцинации. Это урок. Это мой учитель. Я в порядке. Сид в порядке.
Элла…
Мои глаза расширяются, когда девушка выходит из-за Сигила. Бледные ноги под черной юбкой, белая рубашка, расстегнутая чуть выше груди.
Длинные рыжие волосы спускаются по плечам, зеленые глаза подведены черным, руки за спиной, когда она застенчиво смотрит на меня сквозь ресницы.
Но эта дьявольская ухмылка на ее лице напоминает мне, что она не стесняется.
Элла Кристиан совсем не застенчивая.
Она злится.
Она все еще злится на меня за многие вещи.
И она знает худшее, что я когда-либо делал.
Но она тоже не настоящая.
Она делает шаг ко мне.
— Привет, Мави.
Я улыбаюсь ее призраку.
— Это не мое имя, детка.
Ее веснушки кажутся такими реальными, такими настоящими, так идеально расположенными, что на мгновение у меня защемило сердце. Может быть, это не ее призрак. Может быть, она действительно простила меня. Может быть, эта битва закончилась. Может быть, она пришла, чтобы освободить меня, и это мой урок.
Темная часть моего сердца шепчет что-то еще: Может быть, она убила Рию. Может быть, она позаботилась об этом и для меня.
— Я знаю, красавчик, — говорит она, подходя ближе.
Я раздвигаю бедра и наклоняю голову.
— Присядь со мной.
Этим призраком я могу наслаждаться.
Она смотрит вниз на мои колени, на мою эрекцию, выпирающую из брюк.
А потом она выводит руку из-за спины.
Она держит нож.
У меня болит бок при виде этого.
— Только не это дерьмо снова, Элла, детка.
Но призраки не могут ударить меня ножом. Галлюцинации не могут держать настоящие лезвия.
— Я собираюсь освободить тебя, — говорит она серьезно, а затем подходит достаточно близко, чтобы я мог дотронуться до нее. Если бы я не был привязан к гребаному стулу. — Я собираюсь освободить тебя, Мави, а потом мы побежим.
Я улыбаюсь ей и смотрю, как она продевает лезвие под веревку вокруг моих запястий. Сталь холодна на моей коже, и она поворачивает его под углом, перепиливая мои путы.
— Мы не можем бежать, ты, прекрасная, прекрасная девушка.
Она бросает на меня взгляд, но я продолжаю говорить, пока она работает. Холод ножа кажется таким реальным. Ее рука, прижатая к моей, чтобы успокоиться, тоже.
— Мы не можем уйти, пока все не закончится.
— Все закончится, когда я скажу, что все закончится, и я говорю, что все закончится сейчас, Мави.
Веревка лопнула, и она рывком подняла лезвие вверх, освобождая одну привязь. Она быстро обматывает веревку вокруг моего запястья, разматывает ее и освобождает меня. Я не двигаю рукой, только смотрю на ожог от веревки на запястье.
Это выглядит так реально.
Освобождение… оно кажется таким реальным.
— Я должен тебе кое-что сказать, Элла, — мой голос хриплый. — Я должен сказать тебе что-то важное.
Она смотрит на меня настороженно, но просовывает нож под перевязь моей второй руки.
— Мне нужно сказать тебе… — я сглатываю, в горле пересохло. Но это ее призрак. Это мое путешествие. Я могу сказать ей правду. Я могу освободить себя. — Я думаю, что солгал тебе.
Она улыбается, глаза по-прежнему опущены.
— О, я бы не сомневалась в этом, мальчик Мави.
Я фыркнул.
— Я не мальчик.
Она продолжает отпиливать веревку.
— Каждый парень, который мне нравится, для меня мальчик.
Я хмурюсь. Мне не нравится, как она это сформулировала. Я так ей и говорю.
Она качает головой.
— Я только одного мужчину назвала мальчиком, — признается она.
Я напрягаюсь.
— Кого?
— Кон, — просто говорит она и поднимает нож, разрезая истершуюся веревку. Она с грохотом опускает нож, положив руки на бедра. — Теперь скажи мне, прежде чем мы уйдем отсюда. Что ты хотел сказать?
Я поворачиваю запястья, удивляясь тому, как реально ощущается свобода, даже если она только в моей голове. Или, может быть, это лучший вид свободы.
Я встречаю взгляд зеленых глаз Эллы, светло-голубой круг вокруг ее зрачков. Боже, как она красива. Я не говорил ей об этом достаточно.
— Думаю, я тоже тебя люблю.
Я не знаю, чего я жду от нее. Может быть, что поцелует меня. Может быть, заберется ко мне на колени. Может быть, скажет это в ответ.
Что бы это ни было, я не ожидаю, что она даст мне такую пощечину, что у меня зазвенит в ушах. Я моргаю, сажусь прямее.
И когда я моргаю, все… меняется.
Я все еще в кресле, и мои запястья все еще свободны, и все еще есть сигил.
И Элла все еще в комнате.
Но и кто-то еще.
Вернее, двое других людей.
Мой отец и… Риа.
Элла все еще в черной юбке и белой рубашке, и Риа тоже. Как школьницы. Мой отец весь в черном, он стоит перед сигилом.
Я встаю на ноги, в горле так чертовски сухо, что я больше не могу говорить, не то что когда Элла освобождала меня.
Я смотрю на нее, когда уже наполовину поднялся, мои руки поддерживают мой вес, опираясь на ручки кресла.
У нее нет ножа. Она освобождала меня?
У нее слезы на глазах. Следы на ее прекрасном лице.
И Риа… Риа здесь.
— Не надо, — предупреждает меня отец, его глаза пристально смотрят на мои. — Сядь на место, Маверик, или это плохо для тебя закончится.
И тут я вижу это. То, что я не хотел видеть. То, что я не хочу видеть в реальности.
Это не реально.
У моего отца в руке пистолет, и он приставляет его к виску Рии. Она стоит на коленях, губы дрожат, глаза закрыты.
Элла… Элла свободна. Но она стоит между нами. Мой отец может застрелить любого из нас так, так легко.
Моя челюсть сжимается. Я хочу говорить, я хочу кричать, я хочу вырвать свои чертовы волосы, но…
Голубые глаза отца смотрят на меня, на его губах играет улыбка. Его волосы подстрижены, как будто специально для этого.
— Тебе предстоит сделать выбор, Маверик.
Мои глаза переводятся с Рии на Эллу, затем снова на отца. Я остаюсь сидеть, хотя это убивает меня. Несмотря на то, что мои кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в кожу.
— Полигамия, к сожалению, не санкционирована 6-кой, — он вздыхает, как будто это его расстраивает. Он закатывает глаза к потолку, пожимает плечами, пистолет держит ровно у головы Рии.
Она все еще закрывает глаза, ее лицо напряжено.
Где она была все это время? Почему она не убежала? Глупая, глупая девчонка.
Но, может быть, она и вправду убежала. Может, они схватили ее, как только она вышла из моего дома.
Глупый, жестокий мальчик.
— И поскольку ты рассказал обеим этим девушкам слишком, слишком много, мне нужно, чтобы ты сказал мне, в кого из них стрелять.
Я смотрю на Эллу. Ее глаза расширены, руки вцепились в подол юбки, как будто она хочет подойти ко мне. Как будто ей требуется вся ее сила воли, чтобы оставаться на месте.
— Элла, — спрашиваю я ее, мое горло как наждачная бумага с каждым словом, — это реально?
Она улыбается мне, но грустно. Я наблюдаю за ее горлом, когда она сглатывает, втягивает нижнюю губу и кивает.
— Да, детка.
Детка.
— Это реально, — заканчивает она.
Риа хнычет, но я не смотрю на нее. Я продолжаю смотреть в великолепные зеленые глаза Эллы, рассматривая все веснушки, которые я еще не поцеловал.
— Заставь меня поверить в это.
Она хмурится, между ее темно-русыми бровями появляется складка.
— Расскажи мне то, что знаешь только ты. Заставь меня поверить, что это реально.
— О тебе, Мави? — спрашивает она меня.
Но мой разум знает обо мне, даже если я хочу, чтобы он забыл. Даже если я хочу, чтобы он засунул подальше все эти темные, мрачные вещи. Или, что еще хуже, то, что заставляет меня чувствовать. Которые напоминают мне, что я жив. Я не психопат. Я все чувствую.
Мой разум знает это.
Я качаю головой, мои губы дрожат.
— Нет, красотка. Расскажи мне то, что ты мне еще не рассказывала. О себе.
Мой отец вздыхает, испытывая нетерпение, но ничего не говорит.
Элла кивает, закрывая глаза. Слезы текут по ее бледным щекам, одна капает с ее красивых красных губ.
— Когда я впервые встретила тебя, мы с мамой поссорились, незадолго до этого. Она ударила меня.
Мое нутро сжимается.
— Она ударила меня, и я ненавидела это и ненавидела ее, и ненавидела то, что мне нравилось, когда она кричала на меня. Что мне нравится, когда я привлекаю ее внимание. Но я знала… — она делает глубокий, вздрагивающий вдох. — Я знала, что она била меня не потому, что любила меня. Она сделала это, потому что ненавидела меня, — она открывает глаза и смотрит на меня. — Ты был так зол, когда мы встретились, — шепчет она, слезы капают с ее подбородка на пол. — Ты был таким злым и таким… великолепным, — при этих словах ее кожа приобретает бледно-розовый оттенок, и я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах, несмотря на слезы, выступившие на глазах. — Я тоже хотела, чтобы ты меня ненавидел. Я хотела, чтобы ты ненавидел меня, чтобы я могла это почувствовать.