— «Слова приходят сами, если любить, если любить так…» — произнес я вполголоса. — Конечно! Именно любовь вложила в мою глотку спасительные слова: «Господи, сделай же что-нибудь!» И я завопил на всю огромную вселенную — и Господь услышал меня, и спас солнечную девочку.
— Да, именно так.
За облака
Жизнь отдавая друзьям и дорогам
ВИА Самоцветы. Там, за облаками
Перед выпускным вечером поспать по-человески так и не удалось. Терзали комары, залетевшие в форточку; сердце грохотало, как литерный экспресс на переездах, хотелось пить, бегал в туалет. Может поэтому сон, длившийся всю ночь, запомнился во всей мистической предсказательной силе. Мы чувствовали приближение великого перелома в судьбе страны, в наших личных судьбах. Обсуждали это в компаниях себе подобных, строя всевозможные гипотезы, одна страшней другой. Вопреки стараниям старших поколений трудящих, будущее не казалось нам светлым, полным надежд, и уж тем более ни в коммунизм, ни в мировую революцию мы точно не верили. Да и «новости из-за рубежа» по телевизору и в центральных газетах пестрели агрессивными происками НАТО, подготовкой к войне и сокрушительному вселенскому кризису. Наверное, все эти предзнаменования и спрессовались в тот бессонный сон, которому суждено было сбыться, в чем я впоследствии стану убеждаться не раз.
Мы остановились у роковой черты, больше схожей с государственной границей. Наши родители сразу оторвались от нас, детей, и остались по ту сторону, в постылом прошлом, или пересекли границу в прямом смысле слова, разъехавшись кто куда: земля обетованная, заокеанная, фатерланд, мадрепатрия... Дети остались дома, только дома наши сильно изменились, как и города, улицы и вся страна, а что еще более странно — рухнул социализм, так бережно охранявший нас от «тлетворного влияния запада». И мы, незрелые, инфантильные дети страны советов, оказались нос к носу с жестоким зверем — капитализмом в стадии накопления первичного капитала, то есть бандитизмом на государственном уровне.
Это сейчас становится понятным, с какой целью Господь провел нас, Своих детей, сквозь адский огонь искушений. Разумеется, лишь для того чтобы мы познали свою немощь, воззвали к Его всемогуществу и обрели практический опыт веры. Только удалось это, увы, далеко не каждому.
Апокалиптическое «иди и виждь» несколько раз прозвучало тогда, в моем пророческом сновидении, а еще «не ужасайся, этому надлежит быть».
Итак, я оказался в сумрачном лесу, почти Дантовом, но все же чуть светлей. Солнце над головой то призывно сияло, то с печалью скрывалось за серыми облаками. Странен был тот лес и вовсе не походил на обычный, состоящий их привычных деревьев. Там были высокие железобетонные дома, парки, напоминающие уютные европейские кладбища; кусты из ощерившихся стволов, штыков и длинных ножей. Воздух, настоянный на хвое, наполняли моровые поветрия лжи, угроз и тонкой ядовитой лести. Мы брели по лесу, оглядываясь то с любопытством, то с печалью, мы жались друг к другу, укалывались о собственное недоверие и ожидание подвоха — и отстранялись. Кто-то держался, хотя бы на расстоянии, за коллектив, а кто-то отходил в сторону и скрывался в тени оврагов. Через несколько переходов появились первые жертвы, потом их число стало неудержимо расти.
Саша, мой любимый друг Саша, оставил родительский дом, прилепился к одинокой заботливой женщине, дождался ее отлучки в магазин и сгорел в новом деревянном доме. До последней секунды он с гибельным восторгом наблюдал за тем, как сгорают в огне бесценные «тайные книги», и хохотал, и рыдал, и падал в пропасть, гостеприимно открывшую бездонный зев. Заботливая женщина подошла к обугленным руинам, стояла, выронив сумки с продуктами, ошеломленно молчала и даже плакать не могла, нечем было, высохла от горя.
Ира, проводив родителей в Испанию, превратилась в оборотня, превращаясь по ночам в огромную волчицу. Я в страхе убегал от нее, а она гналась за мной, догоняла и кусала за ноги. Но из-за густого перелеска появлялся охотник, стрелял в воздух, выходило солнце, волчица скрывалась в тени, откуда появлялась вновь, в обычном человеческом виде. А я уползал в сторожку охотника, где он накладывал на мои раны бинты, пропитанные целебной мазью, и успокаивал, и укладывал спать на скрипучую кровать с настенным ковром из звериных шкур.
Семка-малый отбился от военного строя и подался в плохиши. Он объедался вареньем из бочек, печеньями из ящиков, заплыл жиром и стал засыпать, не донеся ложку до рта. Между ним и складом сладостей бегала услужливая официантка, не забывая извлекать из кармана хозяина свои кровные чаевые.
Два закадычных друга — Серега-Воробей и Стас — стали завсегдатаями поэтических вечеров, которые из читательского кафе переместились в ресторан. Они наперебой читали стихи, восхищаясь своим талантом, пили шампанское, продолжали водкой и полировали вечер поэзии ликером. «И не надейся, друг, такие шикарные поэты как мы до пенсии не доживают. Наш удел сгорать свечой, освещая тьму презренного социума бликами свободы!» Их сердца остановились в один день, в один миг, именно за тем самым столом, и хоронили их в одной ограде на кладбище нереализованных талантов, только в траурной процессии участвовали лишь служители ритуального агентства и старенькие бабушки-соседки.
Самые красивые девочки из нашей школы — Лена, Женя и Соня — подались в эскорт, они обслуживали миллионеров, исполняя их самые изощренные прихоти. С тридцати годам стали похожи на киборгов из фантастических триллеров — наполовину состояли из инородных запчастей. Их некогда чудные глаза потухли, сердца окаменели.
Отличник и гордость школы, а потом и престижного института Боря взлетел до научных небес, посиял там, на пьедестале… Пока его не перекупили агенты спецслужбы очень зарубежной страны, а наши не арестовали и не посадили в тюрьму до конца жизни, за госизмену.
Юра стал блестящим предпринимателем. Ездил только на лимузинах, жил в загородном замке, питался в лучших ресторанах, его охранял целый полк спецназа. Только печален и одинок был мой друг, и ничего его не радовало. И в мою сторону он смотреть не хотел, что-то ему мешало…
На следующий день, после торжественного открытия выпускного вечера, вчерашние школьники сорвали с себя маски хороших мальчиков и девочек и принялись чудить. Сначала шампанское, потом водка, а потом и сомнительный портвейн — вся эта жуткая смесь пойла — превратила нормальных ребят в буйных психов. Помня ночной сон — он не оставлял меня ни на секунду — я лишь обозначал употребление спиртного, но и у меня кружилась голова от грохота музыки, сумасшедших танцев, обниманий-целований. Мы прощались с детством, с прежней заботливой страной, с собой прежними, дружественными, веселыми разгильдяями.
Я танцевал с красавицами Леной-Женей-Соней, любовался искрящимися глазами, чувствовал под своими ладонями их гибкие талии, мы смеялись, шутили — а я с трудом сдерживал слезы, так жалко мне было этих девочек, составлявших золотой генетический фонд народа. Они, наверное, тоже предчувствовали непростые времена, потому их смех был таким неестественно громким, глаза сверкали не столько от опьяняющего восторга накатившей взрослой свободы, а сколько от нежданных слез страха и обиды. Я чокался бокалами с поэтами Стасом и Серегой, терпеливо слушал стихи, только хвалить их совсем не хотелось, а только жалеть. Всегда трезвый и рассудительный отличник Боря вдруг впервые в жизни «напился пияным». Он лез ко всем без разбора с потными объятиями, уверяя каждого, что уж у кого как не у него, все в жизни будет отлично, и слава осияет его рано лысеющую главу, и они еще будут гордиться, что учились вместе с ним — а передо мной стояли картинки его унижений в тюрьме, когда буквально все зеки и охранники отнимали у него последние остатки человеческого достоинства.
Саша с Ириной старались держаться вместе, чтобы не пропасть в пучине всеобщего сумасшествия. Они приглашали меня в свой круг, также пили-смеялись, танцевали-обнимались, а я, подыгрывая им, радовался мгновениям дружбы, зная наперед, что жить ей осталось всего-то ничего. Подлетал к нам самый, пожалуй, сдержанный в радости Юра, обнимал нас, звенел бокалом, хлопал по плечам и спинам, внимательно глядел мне в глаза, будто чувствуя мое пророческое напряжение, но отгонял серьезные мысли и продолжал обход друзей, продолжал прощание с ними.
Наконец наступил час всеобщей усталости, мы высыпали гурьбой на улицы, площади и набережные, чтобы жадно напиться предрассветной свежести, чтобы громко заявить и свою причастность к всеобщему празднику. Рассвет всегда будил во мне самые оптимистические мысли, а тут в ликующей толпе одноклассников на меня, то ли с небес, то ли из-за светлеющего горизонта — снизошли волны любви к этим людям. Я видел заблуждения каждого, их вопиющий самообман, мне открывалось их трагическое будущее — но ни осуждать их, ни тем более издеваться я не хотел. В тот миг просветления, когда и я становился взрослым ответственным человеком — мне остро захотелось прощать, оправдывать, любить их такими, какие они есть и будут. И жалеть их как мать жалеет непослушных детей, и молиться за них, сколько есть сил. …Если мне дарована восстающая из руин вера, зарождающаяся в душе молитва. В тот миг я желал умереть за этих людей, понести самые страшные мучения, лишь бы они были прощены и помилованы, лишь бы с ними войти в небесное сообщество прощенных и спасенных.
За окном плыла, текла густая темная ночь. На душе стояла мрачная свинцовая тягота, причин которой вроде бы не наблюдалось, но он была и вполне властно тянула меня в черную бездну. Пытался молиться, но вместо незримого радостного пламени, достигающего небес, покрывался унылой копотью керосиновой лампы из тифозного барака. Я чувствовал себя распоследним человечишкой на всем белом, или черном как сейчас, свете, мысленно роптал, жалел себя, затаптывая душу в еще больший мрак.