Говоря «нас», я уже имею в виду только себя одного. Едва ступив на аттическую почву, Аристофан мгновенно исчез, как вспугнутый хорек, не сказав ни мне, ни капитану ни слова на прощание. Он прикрыл лицо плащом и пропал — полагаю, в общем направлении Города, но ручаться не стану. Я подумал, что как воспитанный человек должен поблагодарить капитана за совместное путешествие, и так и поступил. Капитан ничего не ответил, поэтому я пожал плечами, адресуясь к миру в целом, завернулся в плащ и двинулся в сторону Афин.
Разумеется, старые Долгие Стены, соединявшие Афины и Пирей, давно исчезли, и я подозреваю, что большинство читающих эти строки их даже не помнят. В то утром они, казались, тянулись бесконечно, и хотя я ходил этим путем сотни раз, они выглядели совершенно незнакомыми и даже какими-то чужеземными. Не знаю почему, но меня охватила полная уверенность, что Город пуст, и всего его жители сейчас лежат в яме на болоте во владениях Полизелса. Это было очень странное чувство, и крайне неприятное притом. Однако на полпути к Городу я увидел спешащего навстречу человека и к своей безграничной радости узнал его. В некоторым смысле это было все равно, что встретить привидение, но это был самый настоящий Клеаген, зерноторговец, с которым я несколько раз вел дела.
— Привет, Клеаген! — крикнул я.
Он близоруко прищурился и ответил:
— Привет, Эвполид. Не видел тебя уже пару недель. Ты был в деревне?
Я уставился на него.
— Перестань, — сказал я. — Я был на Сицилии с войском. Вот только вернулся.
Взгляд Клеагена сделался удивленным.
— Не надо так шутить с утра пораньше, Эвполид. Армия еще не вернулась.
— Еще не вернулась? Честно слово, Клеаген, — сказал я. — Я прямо оттуда.
Он нахмурился.
— Ты прибыл с посланием к Совету или письмом от Никия или что? — спросил он. — Если так, тебе лучше...
— От Никия? — повторил я. — Никий мертв.
— Мертв?
— Мертв.
Клеаген мгновение поразмыслил над этим.
— Не смешно, Эвполид, — сказал он наконец. — Полагаю, ты возвращаешься домой после пирушки с этими твоими странноватыми дружками. Послушай моего совета, парень. Иди домой и проспись, пока не обидел кого-нибудь важного. У некоторых сыновья на войне, знаешь ли.
Клеаген поспешил прочь, оставив меня стоять с открытым ртом. Однако мух пастью на завтрак не наловишь, как говорил мой дед, так что я продолжил путь. По пути и у ворот я встретил еще несколько человек, но больше не останавливался и ни с кем не говорил. Что-то подсказывало мне, что лучше всего сейчас держать голову пониже — по крайней мере пока я не разберусь, что происходит.
Догадаться, впрочем, было нетрудно: определенно, новости о катастрофе еще не достигли Города. В это было трудно поверить: уж конечно же, власти Катаны должны были отправить сообщение. Видимо, кто-то кому-то поручил заняться этим, а тот передоверил следующему и так далее — а может быть, везущий его корабль еще плывет где-то, утонул или задержался по мелкому делу в Метане.
Затем до меня дошло, что коли так, то мы с сыном Филиппа являемся единственными людьми во всех Афинах, которым известно об уничтожении флота. Это была неприятная мысль. Выходило, что мой прямой долг (глупо было рассчитывать, что Аристофан способен сделать хоть что-то мало-мальски полезное) пойти и обо всем рассказать кому-нибудь — скажем, полемарху и Совету. Но поверят ли они мне? Разумеется, нет. Клеаген-зерноторговец не поверил, с чего бы ждать иного от полемарха? Скорее всего, я окажусь в тюрьме за распространение пораженческих слухов.
Но я не мог просто пойти домой, стянуть сандалии и притвориться, что никогда никуда не уезжал. Оставляя в стороне судьбу Города, который был теперь совершенно беззащитен перед спартанцами (уж они-то, безусловно, знали все), следовало учитывать и спокойствие собстенной совести. Я не мог долго держать в себе тайну сорока тысяч трупов — меня разорвет, как ту лягушку из сказки. Наверное, надо поделиться с кем-то еще, чтобы он в свою очередь рассказал Совету, и это должен быть человек, вызывающий доверие.
Я шагал, размышляя обо всем об этом, когда кто-то тронул меня за плечо и произнес:
— Это ты?
Я повернулся. Это был Филонид, начальник хора. Я промолчал.
— Эвполид, — сказал Филонид. — Я думал, ты ушел на войну.
— Ушел, — ответил я.
— Когда же ты вернулся?
— Только что.
— Этим утром?
— Да.
Он внимательно изучал меня; я редко бывал так немногословен, и он решил, что я заболел.
— Тебя ранили? — спросил он. — Ты поэтому вернулся?
— Нет, — ответил я. — Я в порядке.
— Тогда что ты делаешь в Афинах? — Я подумал: это же невероятно! Вот человек, которого я знаю, мой друг, и я понятия не имею, как с ним говорить. — То есть я рад тебя видеть, конечно. Как дела на войне?
— Война окончена, — сказал я.
Он разулыбался.
— Уже? — спросил он. — Я знал, что на Демосфена можно положиться. Он орел, наш Демосфен, что бы там не болтали в банях.
— Мы проиграли, — сказал я. — Демосфен мертв.
— Мертв?
— Да! — крикнул я. — Мертв!
— О боги, — произнес Филонид и словно бы опал, как проколотый винный мех. — Значит, армией командует Никий?
— Никий тоже мертв.
— И Никий тоже? — Филонид смотрел на меня, не отрываясь. — Но это невозможно!
— Возможно.
— И кто тогда командует, ради всех богов? — спросил он. — Только не этот придурок Менандр. Я этого не вынесу. И не Эвримедон, надеюсь. Он полный идиот.
— Нет никакой армии.
— Прошу прощения?
— Следи за губами, — сказал я. — Нет никакой армии. Уловил? Все они мертвы. Все, кроме, может быть, двух или трех сотен.
Несколько мгновений его ум пытался отбросить эти известия, но наконец он поверил мне.
— Все-все? — спросил он.
— Все-все.
— А что же флот? Где флот?
Я улыбнулся, сам не знаю почему.
— На дне сиракузской гавани, — ответил я. — Большая его часть, по крайней мере.
Он застыл — пустой человек, скорлупа человека, человек, лишенный содержимого. Его рот был широко раскрыт и я заметил, какие здоровые и белые у него зубы для его возраста. Ему явно было нечего сказать, и я подумал, что мой долг продолжить беседу.
— Мне повезло, — сказал я. — Мне удалось добраться до Катаны вместе с Аристофаном, сыном Филиппа. Он, должно быть, уже дома, наливается вином. Иди и спроси его, если мне не веришь. Как, кстати, приняли его пьесу — ту, которую он оставил тебе?
— Заняла второе место.
— Второе?
— Да.
— Ну что ж, хорошо.
— Все мертвы? — сказал он. — Вся армия целиком?
— Да.
Мы еще постояли в молчании; торопиться было некуда. Затем Филонид спросил:
— Ты доложил Совету?
— Нет, — ответил я. — Я иду домой. Мне нужно помыться и побриться.
— Это подождет, — сказал он. — Послушай, мой племянник Палеолог — член света, лучше всего сказать ему первому.
Я пожал плечами.
— Я не возражаю, — сказал я. — Не прихватить ли нам Аристофана, чтобы он подтвердил мои слова?
— Хорошая идея, — сказал Филонид. Он был энергичен, говорил быстро; возложенная им на себя задача надежно заняла место между ним и тем, что он только что услышал. — Слушай, мой дом по дороге, я отправлю за Аристофаном мальчишку — ты уверен, что он у себя?
— Нет, — сказал я. — Он не говорил, куда собирается.
— Ох, ладно, неважно. Все равно пошлем мальчишку. А потом пойдем к Палеологу.
Так мы и сделали. Меня поразил смутный комизм ситуации — в конце концов, рассуждал я, если наша армия мертва сейчас, она скорее всего не оживет, пока я моюсь и бреюсь, и, вполне вероятно, останется мертвой, пока я ем. Я не стал излагать свои соображения Филониду; мне казалось, что он не в настроении.
Советник Палеолог не был особенно обрадован нашим визитом; он засиделся вчера допоздна и у него болела голова. Я предложил придти попозже, но Филонид меня заткнул. Он сказал, что у него ужасные новости. Я возразил, что это у меня ужасные новости, и не мог бы он перестать лезть вперед меня? Он рассердился и велел мне помалкивать. Мало-помалу он впадал в истерику. Палеолог посмотрел на меня, увидел, что я лучше владею собой, и спросил, что происходит. Я объяснил, что происходит.
— О боги, — сказал он. — О боги на небесах.
— Значит, ты мне веришь? — спросил я. — Я думал, мне будет труднее тебя убедить.
Палеолог покачал головой.
— До нас уже дошли кое-какие слухи, — сказал он. — Кое-какие. Мы в них не поверили.
Он рассказал, что двумя днями ранее эгинетский торговец благовониями причалил в Пирее с грузом мирра. Он плыл без остановок от самой Метаны, он устал и хотел побриться, а потому отправился в цирюльню на агоре. Пока его брили, он завел беседу, как всегда и случается в цирюльнях.
— Я очень расстроен известиями о вашей неудаче, — сказал он.
— Какой еще неудаче? — спросил цирюльник.
— На Сицилии, — сказал эгинетец. — В Метане только об этом и говорят. Мне ужасно жаль, правда жаль. Страшное горе.
— Мы уже довольно давно не имели новостей с Сицилии, — сказал цирюльник. — Дела пошли неважно, да?
— Можно сказать и так, — сказал эгинетец. — Вся ваша армия стерта с лица земли.
Цирюльник посмотрел на него пару мгновений, а потом выбежал на улицу с бритвой в руке и принялся вопить во все горло: — Армия уничтожена! Армия уничтожена! — А было это как раз перед Собранием и магистраты с лучниками уже вышли на площадь со своей красной веревкой. Они увидели, что какой-то псих бегает туда-сюда с бритвой, вопя как оглашенный, и арестовали его.
Он пересказал им то, что услышал и показал на свою лавку, где его клиент все еще сидел в ожидании. Магистрат вошел в цирюльню, увидел, что этот клиент — чужеземец, и арестовал за распространение пораженческих слухов. Сейчас они с цирюльником сидели в тюрьме в ожидании суда. О слухах доложили, как полагается, Совету, но никто не придал им значения. Палеолог поверил мне, потому что вспомнил, как я отправлялся с отрядом Демосфена — он случайно видел меня тогда в доках, причем кто-то спросил его, кто я такой, а он ответил.
Тут с крайне раздраженным видом появился Аристофан, который подтвердил все, что я сказал. В итоге нам пришлось идти в Зал Совета и ждать, пока все соберутся, а потом советники поджаривали нас несколько часов, задавая всякие хитрые вопросы и пытаясь поймать на нестыковках. Аристофан оживился и спросил, уж не собираются ли они объявить его лжецом, но я понимал, что они действуют всего лишь под влиянием афинских инстинктов и терпеливо отвечал на все вопросы. В конце концов нас затолкали в маленькую комнату — меня, Аристофана и Филонида — и заперли за нами дверь. На наши вопросы, за что, никто не отозвался.