Впереди обоза — Федька. У него сильный жеребец. Следом — Данилка на кобыле, лежит в санях на подстилке из соломы, поигрывает кнутом. Последним ехал Сысой. Скрипели под ним полозья. Сквозь заиндевевшие ресницы он смотрел на диск восходящего солнца: и хорошо ему было, радостно, и томилась душа дальним, непонятным зовом.
От торной дороги до копен среди березовых колков — саженей сто. Поле заметено снегом в полтора аршина — к урожаю. Федька хохочет, правит жеребца в сугробы, тот воротит к нему сивую, обметанную куржаком морду: не сдурел ли хозяин? Затем рывками, увязая по брюхо, прыгает, высоко выбрасывая ноги, храпит, тянет сани, подбадриваемый Федькиными криками и щелканьем бича. По неровной рытвине, напрягаясь, идет Данилкина кобыла. Сысоеву коню и того легче.
Мерно скользят сани, груженные сеном. Пахнет летним травостоем и стужей. Поднялось солнце, зазолотилось на небе. Холодок студил взмокшую от работы спину, от дыхания леденела овчина. А в доме готовились к встрече работников: булькало варево, пахло пирогами. Федькина молодуха то и дело выскакивала на крыльцо, высматривала, не появится ли обоз.
После Рождества были сговор и смотрины, на которых Сысой толком не разглядел присватанную девку, потом — рукобитье, вскоре молодые венчались в приходской церкви. Не успела теща разорвать надвое девичью ленту, Сысой, с лютой тоской в груди, бросил невесту, не обращая внимания на тычки родни, подошел к Чудотворной иконе, поставил свечку, перекрестился, приложился и подумал: «Нет, не кончена еще моя жизнь!»
В клети для молодых натопили чувал, над постелью навешали иконы, по углам воткнули стрелы с беличьими шкурками. Отец с матерью, дядя с тетей расцеловали молодых, крестя и благословляя, отвели в приготовленную комнату и оставили у постели при свечах и святых ликах. Устав от торжеств, не говоря друг другу ни слова, не радуясь и не смущаясь, словно завороженные долгим обрядом, готовившим к последнему шагу, они перекрестили друг друга, впервые поцеловались наедине без всякой страсти, задули свечи и при свете лампады присели на мягкое ложе.
Фекла уснула первой, робко прижавшись щекой к плечу мужа. Сысою показалось, что он только на миг закрыл глаза, а когда открыл их, увидел почти незнакомую молодую женщину, сидящую среди подушек. Ее длинные волосы рассыпались по постели, из них торчал остренький носик «русалки», над которой хотел ухарски пошутить две весны назад. Будто давний сон вспомнились ночные неумелые ласки и пробудили юношескую страсть.
Скрипнула дверь, в комнату мышью проскользнула морщинистая теща, показавшаяся в темноте и вовсе старухой. Просеменила к выстывшему чувалу, раздула огонь. Фекла, подхватив рукой сноп волос, спряталась под одеялом. Но теща, бесшумно и бесцеремонно содрала с нее сорочку, выскользнула за дверь. Сысой прижал к себе обнаженную жену, она жалобно застонала, змеей выскользнула из его рук, оделась и стала торопливо заплетать волосы в две косы, поглядывая на разочарованного мужа большими бесхитростными глазами.
На теплой половине раздались вопли, грохот бьющейся посуды. Шумно ввалилась в клеть родня, стала тормошить, целовать, поздравлять молодых. Отбившись от них, Сысой зарылся в постель с головой и опять уснул. Его насильно растолкали чуть ли не к полудню: выстывала баня.
Жена ему попалась работящая, даже слишком. Вставала ни свет, ни заря, громыхала горшками, помогая свекрови, хоть та и старалась загнать ее в постель к мужу. Чуть рассветало, начинала с опаской будить мужа. Сысой удивленно смотрел на молодуху: не приснилась ли глупая свадьба и вся нынешняя жизнь? Пытался схватить ее за подол, затащить к себе, но жена настойчиво предлагала почистить скотник или сделать что-нибудь еще. Сысой с тоской и обидой глядел на нее, переваливался на другой бок не от лени, но от досады: не понимая, зачем надо было жениться?
Мало того, что жена поднималась первой, она еще и спать ложилась последней в доме, а засыпала, едва коснувшись головой подушки. После свадьбы прошло всего полмесяца, а кривая Сысоева судьба понесла его к нелюбимой, но ласковой солдатке. Сходил раз, после другого отец встретил с кнутом.
— Кобель блудливый! — закричал, выпячивая седеющую бороду. — Я те покажу, как от жены-красавицы к чужим бабам бегать.
Сысой перехватил кнут, непочтительно огрызнулся:
— Вам нужна была работяща девка, сами с ней живите! Мне проку от такой жены нет! Рыбину бы еще присватали!?
Отец постоял, смущенно мигая, удивленно глядя на сына. Рука с кнутом ослабла и опустилась.
— А ну, садись, — кивнул на лавку, — рассказывай, что не так.
Сысой сел с независимым видом, пунцовый от волнения и негодования задрал нос. Его обступили: мать, дядя с тетей, женатые братья и снохи.
— Чего, чего?! — пробурчал, гоняя желваки по скулам. — Понедельник у нее — день тяжелый, пятница со средой — постные, суббота с воскресеньем — божьи.
— А других мало? — посочувствовал отец.
— Не петух я гоняться за ней по двору! — вскрикнул Сысой. — До полуночи носится как угорелая, не успеет лечь — обомрет, что покойница, прости Господи. Спозаранку опять за свое… Да лучше уж спать в обнимку с поленом, чем с такой женой.
— Ети ее, эту сватью, — озадаченно проворчал отец, почесывая бороду — у проруби девку родила, что ли?
Федька, толкая брата локтем, азартно давал советы:
— Ты щекотить-то с утра начинай, к вечеру запищит…
Мать шлепнула его по затылку, засуетилась:
— К батюшке идти надо. Он нам не чужой и Фекле родня.
Она разыскала сноху в птичнике, не дав ей переодеться, потащила к Андронику. Отец запряг коня в сани и поехал в посад к сватье. Фекла вернулась домой задумчивая и ласковая, в ранний час покорно забралась к мужу на полати.
— Что батюшка сказал? — с досадой спросил Сысой.
— Говорит, грех на душу беру, тебя к блуду подстрекаю, — грустно ответила она, покорно и терпеливо отзываясь на мужнины ласки. Потом долго ворочалась, зевала, вздыхала, стонала и не могла уснуть. Так продолжалось три дня. Дольше ни она, ни Сысой не выдержали, и все пошло, как прежде.
К сырной неделе горожане выстроили ледовую крепость и всякий их юнец насмехался над посадскими: дескать, не только взять, на стену помочиться не дадим. Дошло до игр. Сперва молодежь задирала друг друга, дурачась да снегом кидаясь, потом парни и молодые мужики ввязались в ссору. После посадские и слободские стеной пошли на горожан. Покрикивали старики, подбадривая близких, голосили бабы, оттаскивая окровавленных мужей. Сысой, плечо к плечу с Федькой и Данилкой, весело рассыпал удары, распаляясь, косился на Петьку Васильева, дравшегося поблизости. Дьякон Егор при жене и ребятишках, смотрел на бой с таким лицом, будто умирал от горючей тоски. Дьяконица, в две руки держала его за рукав рясы, всем своим видом показывая, что будет волочиться, а в драку не пустит.
Сысоя побили мало. Макнув городского «коменданта» в проруби, он еще чего-то искал, а когда мужики, кряхтя и охая, пошли пить брагу, увязался за дружком Васькой Васильевым, братом Петьки, который женился на Аннушке. И в доме у них нехорошо пялился на нее, одетую в полудюжину юбок. Потом дрался с Петькой на скотном дворе при одном свидетеле — Ваське, не знавшем, что делать и кому помогать.
После драки Сысою полегчало. Стирая кровь с лица, он весело подмигнул Ваське, а к Петьке пошел с повинной:
— С праздником, что ли! Хорошо подрались, аж жить захотелось. Наверное, в последний раз уже. Прости, если что не так!
Петька заулыбался, кривя разбитой губой, повел в дом. Аннушка выставила расписную посуду, удивленно поглядывая то на мужа с Сысоем, то на Ваську. Одни побиты и веселы, деверь цел, а глаза, как у побитого. Улучив миг, когда муж вышел, сказала Сысою при Ваське:
— Ты прости, если что не так вышло… Но мы с Петей хорошо живем, не мешай моему счастью.
Сысой опустил кручинную голову, молча покивал и встал из-за стола.
Васька провожал его. Они зашли в акцизку при тракте, заказали по чарке крепкой. Целовальник поворчал, где, мол, видано, парням водку пить? Но налил. Выпили. Сысою стало совсем хорошо и вдруг почувствовал он, что настоящая жизнь впереди, а совсем не кончена, как иногда казалось ночами, рядом с неласковой женой.
— А не махнуть ли нам, Вася, на Аляксу, на самый край белого света? Помнишь, собирались? — рассмеялся, вспомнив детство. — Приятель мой из Бийского уезда, Прошка Егоров, подписал контракт и где-то уже там, возле моря. Эх, и нам бы! — Тряхнул головой. — На волю!
Они взглянули друг на друга и заказали шипевшему целовальнику еще по чарке. Но тот налил по половине. Васька вынул из-за пазухи ладанку с сухой змеиной головой. Дружки выпили, захохотали и вышли на крыльцо.
На праздники Господь добр, многое прощает, но и нечисть не дремлет. Василий запряг в сани жеребца и помчались они по тракту к городу. Поскрипывал снег под полозьями, радостно всхрапывая, летел застоявшийся конь, от ветра слезы наворачивались на глазах, а Васька крутил кнут над головой:
— Э-гей! Гони!
Будто из-под земли на тракт выскочил пьяный татарин в малахае, повис на оглоблях, остановил храпевшего жеребца.
— А ну, вылазь! — закуражился, похлопывая рукавицей по сабле.
— Я те вылезу! — Сысой нашарил под соломой цепь, клацнула она, присвистнула в студеном воздухе и опустилась на бритую голову, сбив с нее бараний малахай. У озорника подкосились ноги, осел на четвереньки и ткнулся лицом в сугроб.
Васька развернул коня, стегнул и понеслись сани в обратную сторону. Отгуляли дружки.
— Не убил ли? — опасливо оглянулся Васильев.
— Не должен! Вполсилы бил, — Сысой тоже оглянулся. — Вроде, шевелится.
Вернулся он домой уже не пьян, только с запахом зелья. По лицам родни понял — костерят за то, что, как парень, шлялся по гостям один. Отец и дядя были в замешательстве: то ли драть, то ли делать вид, что не чуют водочного духа. Фекла до ночи воротила нос, потом подобрела и завела нудный разговор, где все сводилось к одному: жить-то надо!