Маэстро Прести скончался в пять часов утра, изнемогая от кровавого кашля, точно так же, как несколько лет назад мой бедный отец Никола Сальваторе. Я никогда не забуду этих страшных мучений, этого взгляда человека, глотку которого разрывает изнутри, человека, испытывающего страшную боль, по сравнению с которой боль кастрации кажется укусом комара. Я это видел. Маэстро умер у меня на руках, и я долго не мог поверить в это. Я звал охрану, но тщетно. Они пришли уже слишком поздно…
Я провёл в тюрьме больше месяца, и одним февральским утром всё же умудрился сбежать. Не спрашивайте, каким образом. Мне очень жаль, но… мне пришлось отравить дежурного охранника. Добравшись посреди ночи домой, я, переодевшись в платье сестры и отдав ей один из экземпляров чертежа, отправился на набережную, дабы инкогнито попасть на какой-либо отплывающий в скором времени корабль. Увы. Жестокая судьба распорядилась так, что корабль, на который я попал, оказался пиратским. Капитан, одноглазый англичанин, сразу же заметил меня и за волосы втащил в свою каюту. О дальнейшем я не хочу вспоминать…
Спустя какое-то время корабль причалил к берегам незнакомой мне страны. Воспользовавшись тем, что капитан покинул судно, я сбежал с корабля и долго прятался в различных кабаках и лавках, предлагая спеть за кусок хлеба. В конце концов меня нашёл на набережной какой-то богатый аристократ средних лет. Он, по всей видимости, тоже хотел развлечься со мной, но увидев, что я — «виртуоз», раздумал. Спустя пару часов меня посадили в карету, и вот я здесь, в поместье князей Фосфорини.
— Да уж, бедняга, сколько тебе пришлось пережить, — вздохнул я. — Но что ты дальше планируешь делать? Так и будешь скрываться под женским псевдонимом и прятаться по углам?
— Я не знаю. Не хочу умирать или сидеть за решёткой, мне страшно, — подняв на меня глаза, произнёс Марио.
— Не будешь ты нигде сидеть. Князь Пьетро обязательно смилуется и не станет сдавать тебя властям Неаполя. Насколько я знаю, ему нужны талантливые учёные, они у нас сейчас на вес золота.
— Могу я поинтересоваться? В какой стране мы с вами находимся?
— О, так ты до сих пор этого не знаешь? В России, друг мой, в Российской Империи, недалеко от столицы, Санкт-Петербурга. Поверь, ты достаточно далеко от Неаполя, и тебя здесь никто не обидит.
— Но что мне дальше делать? Признаться во всём достопочтенному князю? Ведь он так и не соблаговолил поговорить со мной.
— Не беспокойся. Мы вместе пойдём и всё скажем. Я постараюсь защитить тебя, обещаю.
Комментарий к Глава 64. Неожиданная информация Святая Чечилия (Цецилия) в католицизме – покровительница музыки
Глава 65. Неудачное признание и поездка в Питер
Выйдя из коморки Марио, мы поспешно направились по коридору в сторону кабинета Петра Ивановича. На самом деле я еле сдерживал свои внезапно вспыхнувшие эмоции и страшное волнение от свалившейся мне на голову информации. О, как же мне хотелось сейчас всё бросить и, наплевав на стёртые ужасными туфлями до крови ноги, побежать к себе в комнату знакомиться с желанными чертежами! Но в данном случае это было бы не по-товарищески, поэтому я как следует наступил на горло своей арии путешественника во времени и с напускной холодностью шёл по коридору.
По дороге я всё же задал сопранисту некоторые интересующие меня вопросы. Так, я выяснил, что ошибался насчёт его предполагаемого возраста: Дури был всего на год меня младше, если так можно выразиться по отношению к человеку, который родился за триста лет до меня. Перед тем как сесть в тюрьму за подозрительные опыты, он успел блеснуть в, так сказать, выпускном спектакле в образе третьей нереиды — одной из служанок Амфитриты. Саму же Амфитриту тоже играл парень-«виртуоз», но после премьеры он ушёл на набережную и не вернулся. Да уж, ну и страсти рассказывал мне мой новый знакомый!
Про ужасного одноглазого пирата он, впрочем, больше ни слова не сказал, вероятно, тот нанёс бедняге сильную физическую и моральную травму, поэтому я не задавал вопросов относительно этого человека. Хотя, в связи с каким-то детским любопытством и тягой к приключенческим романам, так и подмывало поинтересоваться, каково это на самом деле — оказаться на пиратском корабле. К слову, я также заметил, что для итальянца Марио выглядел довольно чисто и опрятно, в отличие от своих римских собратьев, по которым страшно стосковался Мойдодыр. Я не стал интересоваться столь интимным вопросом, но Дури сам доложил мне о том, как подобравший его аристократ заставил его полностью вымыться и почистить зубы извёсткой, ибо «так велел покойный император», но я интерпретировал его слова по-другому: «Этот чистоплюй Фосфорин не потерпит в своей постели грязнулю».
Увы, это была ещё одна крайность, в которую, наряду с «манией контроля» имел несчастье впасть мой дальний предок в столь антисанитарных условиях восемнадцатого века. Князь был помешан на всякого рода водных процедурах, очень брезгливо относился к замшелым гидрофобам-европейцам, постоянно протирал тряпкой мебель, стены, прочие вещи, следил за физическим обликом родственников и прислуги, даже повара заставлял протирать руки водкой перед приготовлением пищи. В то время окружающие воспринимали подобное как барскую прихоть и капризы, но только я знал, что на самом деле это серьёзное психическое расстройство. Как сказал мне ещё во Флоренции Кузьма, подобные вещи начались после участия в войне и с возрастом лишь усиливались. Может быть, это было связано с подсознательным желанием смыть с себя пролитую, хоть и вражескую, кровь. Как бы то ни было, судя по отсутствию такого заболевания у детей князя, я мог успокоиться тем, что оно не передаётся по наследству, и будущий ребёнок Доменики, скорее всего, не унаследует столь мешающее жить свойство.
Вернёмся же к Марио Дури. Как он же мне и признался, немного извёстки и несколько серебряных ложек этот итальянский воришка всё-таки утащил из дворца, для своих химических опытов, но потом раскаялся и умолял не сдавать его. Я же лишь усмехнулся про себя: «Вот что значит настоящий итальянский аферист — самого Меншикова ограбил!» Надо сказать, и так нервный и вечно перепуганный Марио жутко волновался:
— Ваша светлость… может быть, лучше не надо? Я просто до смерти боюсь вашего отца!
— Тебе не о чем беспокоиться, Марио. Князь равнодушен к «виртуозам» и любит женщин, — попытался приободрить его я. «Да, особенно мою будущую жену», — подумал я про себя, но вслух не сказал.
— Но что, если его светлость разозлится и изъявит желание меня ударить? — по-прежнему нервничал Дури.
— Не думаю. Солдат ребёнка не обидит, — я постарался хоть как-то утешить этого инфантильного беднягу.
«Только не своего собственного», — вновь добавил про себя я, вспоминая очередной подзатыльник в свой адрес. Правда, со старшими он тоже не церемонился, судя по методам воспитания. Это мне ещё повезло, что пока не нарвался на розги и прочие карательные меры.
Предварительно постучавшись и получив положительный отклик, мы с Марио вошли в кабинет. Пётр Иванович сидел за письменным столом, с трубкой во рту, и перебирал какие-то бумаги. Должно быть, финансовые, судя по обилию цифр, которые я краем глаза увидел. Отсортировав документы по неизвестным мне критериям и сложив их стопкой, Пётр Иванович снял пенсне и молча воззрился на неаполитанца.
— Пётр Иванович, тут такое дело… — начал было я, но меня грубо оборвали.
— Чем хотели меня удивить? Доменика в мужском костюме гораздо краше, чем эта ряженая.
— Вы не поняли, — с горькой усмешкой возразил я. — Итак. Разрешите представить вам, синьор Марио Франческо Дури, певец-сопрано из Неаполя, по совместительству — талантливый химик.
При этих словах князь просто взбесился. В глазах сверкнули молнии, а затем он, скрипнув от злости зубами, резко поднялся из-за стола и… остановился, всеми силами сдерживая нахлынувшую волну ярости. Шутка ли! Получить такой «подарочек» от лучшего друга и соратника! По одному только внешнему виду я понял, какая борьба сейчас происходила в душе Петра Ивановича. Зубы стиснуты, брови сдвинуты, желваки судорожно и неравномерно поднимались и опускались, а в глазах — отголоски Полтавской битвы и, по всей видимости, та самая сцена со шведским генералом. Я понимал, что князю страшно хотелось выскочить из-за стола и разнести вдребезги весь кабинет, но аристократическая выдержка этого не позволяла и жестоко давила вспыхнувшую агрессию ледяной плитой рационализма.