— Купили?! Как?! — возмущению Стефано не было предела, мне даже показалось, что сквозь густой слой пудры проступили багровые пятна.
— Молча. Заплатили деньги хозяевам и забрали себе. Это Россия, друг мой, и здесь пока ещё цветёт пышным цветом крепостное право. Отменят его лет через сто, не меньше, так что пока оставь своё возмущение при себе.
— Но это ужасно! Что за страна! Что за варварство! — по-прежнему кипел от злости Стефано.
— Что за страна? Значит, мальчишек продавать в школы и консерватории — не варварство? Кастрировать ради сомнительного результата — тоже не варварство? — в свою очередь уже высказал своё мнение я.
Стефано не нашёл, что сказать, видимо, молча согласился со мной. Мы оба в тот момент выглядели, наверное, как два латентных революционера, оказавшиеся не в том месте не в то время.
— Но… как же так, почему? Стефанида… За что судьба так с тобой?..
Пока мы добирались по длинному коридору до покоев Доменики, Стефано повторил имя юной певицы-сопрано раз, наверное, десять, в промежутках между воплями возмущения такой ужасной практикой покупки и продажи живых людей. Казалось, мои слова ранили его прямо в сердце. Неужели его настолько впечатлило это ангельское создание?
Войдя в комнату Доменики, к тому времени уже хорошо обжитую — по всей комнате возвышались стопки нот, — мы увидели, что Доменика сидит за спинеттино и из последних сил пытается выжать хоть ноту из своей горе-ученицы Марии Николаевны, а та лишь молчит как партизан на допросе. Взглянув на нас, девушка сделала несколько шагов назад и вжалась в стену. А потом вдруг, ни с того, ни с сего, подобрала юбки и выбежала из комнаты.
— Доменика, слушай, похоже тебе пора завязывать с этим клиническим случаем, — по-английски обратился я к ней. — У этой девушки, по всей видимости, не все дома.
— Ах, Алессандро, — вздохнула Доменика. — Похоже, здесь случай гораздо серьёзнее.
— О чём ты? — спросил я, занимая своё почётное место в углу возле клавесина.
— Я потом тебе всё расскажу, а сейчас, мои мальчики, приступим к уроку. Сначала распоёмся, а затем вас ждёт небольшой сюрприз.
Отлично, сюрпризы я всегда любил. Но только приятные. Поэтому, каково же было моё разочарование и негодование, когда Доменика торжественно объявила нам наши роли в своей новой опере.
— Ну нет! Это уже слишком! — воскликнул я. — Нет, ты издеваешься! Почему я должен петь Малефисенту?! Почему не принца?
— Потому что ты и так принц, — пояснила Доменика, имея в виду моё княжеское происхождение. — А партию Дезире будет петь Стефано. И точка, — ответила Доменика.
— Спасибо за честь, Доменика, — вмешался в беседу Альджебри. — Но мне, правда, всё равно, кого петь. Главное — петь! И если Алессандро не хочет, я могу поменяться с ним.
— И будешь выглядеть идиотом. Стефано, не смеши меня, — вздохнула Доменика.
— А я не буду выглядеть идиотом? Что ты станешь делать! Опять женская роль! Да это уже и не смешно, — вконец обиделся я и сел в кресло, подперев руками лицо.
— Эта роль требует большой степени артистизма, она одна из самых сложных в опере, — пыталась объяснить Доменика. — Стефано не справится с ней, а ты достаточно язвителен и агрессивен для неё. Твою Филомелу ещё долго вспоминали в Капелле.
— Боже, какой позор, — со стоном обхватил я голову руками. — Весь Рим, наверное, смеялся.
— Ничуть. Никакого позора, искусство есть искусство, — продолжала гнуть свою линию Доменика. — Ты прекрасен в образе отрицательной героини, сам король Людовик XIV позавидовал бы твоей игре.
— Ну раз уж сам король, как ты говоришь, я подумаю. Жаль, что любовный дуэт Авроры и Дезире тебе придётся петь не со мной…
— Не беспокойся, любимый. Аврору буду петь не я, — с улыбкой ответила Доменика.
— Кто же? — удивился я. — Неужто Мария Николаевна?
— Для… неё тоже найдётся роль. А принцессу Аврору, дочь короля Этолии, будет петь синьорина Стефанида. Она идеальна в качестве будущей примадонны.
При этих словах из груди Стефано вырвался вздох, а глаза заблестели, как дымчатый кварц. Судя по неравномерно поднимающейся и опускающейся широкой грудной клетке сопраниста, он испытывал учащение сердцебиения при упоминании этой девушки. Неужели он ощутил «то самое», о чём страстно мечтал всю жизнь?
— Ладно, я согласен на Малефисенту, — наконец принял решение я. — Но кого же будешь петь ты, Доменика?
— Флору, богиню весны и возрождения. Эту партию я написала для своего голоса и с учётом своих наилучших и наихудших нот.
— Ясно, а в конце оперы злая фея поцелует добрую в губы, и все мгновенно проснутся, — усмехнулся я, за что вновь был одарён возмущённым и уничтожающим взглядом Доменики и сдавленным смешком Стефано.
— Негодяй! — очаровательно проворчала Доменика. — Так, не будем терять время, господа, за работу! Открываем ноты и поём дуэт!
Два насыщенных учебных дня пролетели незаметно. Мы со Стефано втянулись в процесс и всячески старались помогать Доменике с учениками, особенно с теми, что не очень хорошо владели французским — тот же Лёша Фосфорин и мальчики из церковного хора. С ними мы решили поступить следующим образом: Доменика объясняла материал мне по-итальянски, а я переводил ребятам на русский. Что ж, иногда приходится выбирать между скоростью и кроссплатформенностью!
На второй день многие ребята начали проявлять интерес и показали хорошие результаты, да и в целом занятия проходили гладко, что не могло не радовать меня, поскольку я беспокоился за свою возлюбленную и не желал, чтобы ей досаждали плохим поведением и непослушанием. Правда, не обошлось без неприятностей: к середине хорового занятия в класс ввалились в хлам пьяные Бивис и Баттхэд (как я теперь называл князей Данилу и Гаврилу), на два голоса грянув неизвестную мне песню о том как «плыли брёвна по Неве-реке, приплыли брёвна в Галерную гавань». Я разозлился и полез было в драку, но Даниил Петрович с саркастической улыбкой просто схватил меня за воротник, поднял и отшвырнул на несколько сантиметров. К счастью, в этот момент с противоположного входа в зал ворвался Пётр Иванович — он, оказывается, контролировал ситуацию за дверью — и с матюгами и подзатыльниками выставил сыновей из класса, вновь пригрозив розгами. Видимо, обещание было всё-таки выполнено, поскольку во время последующего чаепития оба не садились за стол и пили чай, прислонившись к резным колоннам.
Возвращаясь из беседки в свою комнату, я решил обойти вокруг дворца — просто, прогуляться. Рассматривая колонны и барельефы на стенах, впрочем, весьма скромные и простые, я не заметил, как вновь на кого-то наткнулся. Повернувшись, я увидел Марию Николаевну, стоявшую на земле на коленях и с… лопатой в руке. Её тонкие пальцы были грязными, под ногтями — земля, а на лице — всё то же испуганное выражение.
— Кого закапываем? — с лёгкой усмешкой поинтересовался я.
Мария Николаевна поспешно поднялась с земли, сжав в руке лопату и прижав к груди какой-то свёрток.
— Простите, синьора, я вовсе не хотел оскорбить память вашего любимого хомячка, — уже более серьёзным тоном продолжил я, увидев, как покраснели её щёки.
— Ваша светлость… — с этими словами девушка изобразила глубокий реверанс. — Прошу меня извинить, я… хотела помочь донне Софии в саду.
— Прямо под окнами? Ладно, не буду вмешиваться в это дело. Но я чувствую себя виноватым перед вами. Я по ошибке решил познакомить вас с моим другом, не сообразив, что вам… могут нравиться женщины, — последнее я вообще не знаю, зачем ляпнул.
Однако моя последняя фраза возымела действие: Мария Николаевна опустила глаза и ещё больше покраснела.
— Не убивайтесь так, дитя моё, — я решил как-то её приободрить. — Уверен, что среди многочисленных девушек, проживающих во дворце, найдётся та, что разделит ваши чувства.
— Вы догадались, — всё так же опустив голову, шептала Мария, а затем подняла на меня умоляющий взгляд. — Что вы со мной сделаете? Прошу вас, ваша светлость, — неаполитанка сложила руки в замочек. — Не сдавайте меня, я не хочу вновь оказаться в тюрьме! Я ни в чём не виновен!
А?! Что?! Как гром среди ясного неба! Невиновен? Девушка-трансгендер в восемнадцатом веке? Необычно, но всякое же бывает. Или…