— Да, — сказал Мейер, — тогда должно быть понятно и то, что мы до тех пор не закроем дело, пока не получим ответы на все вопросы.
Отец встал и отодвинул мой стул. Я встала на трясущиеся ноги, спрашивая себя, выдает ли меня выражение лица, язык моего тела или страх, исходящий от меня. Было ли очевидно, что я вспомнила все, что случилось на утесе, и я скрывала это ото всех, кто хотел докопаться до правды.
Если бы они могли видеть меня насквозь, я бы попалась. Смерть Джои была несчастным случаем, но я была ее причиной. Все потому, что я слишком доверяла ему и не хотела его отпускать.
— Я сделала твое любимое тушеное мясо с морковью и картофелем, — мама сидела на скамеечке у моей кровати.
Я перевела взгляд на нее, вытаскивая наушники из ушей.
— Я не голодна.
Мой отец вошел в комнату, его руки лежали в передних карманах джинсов.
— Ты должна поесть, дорогая
— Не сейчас, — я не могла даже представить, как что-то ем. Что бы я ни проглотила, все бы пошло тем же путем обратно. — Живот болит, — проговорила я, подтягивая колени к животу.
Моя мать вздохнула:
— Могу понять, почему. Эта Шэннон. О чем она только думала?
Я слышала гнев в голосе матери, необузданный, всепоглощающий гнев. И я обожала ее за это.
— Мы не должны думать о ней, — сказал отец, стоя у изножья моей кровати.
— Что ты собираешься делать, дорогая? — спросила мама, убирая пряди волос с моего лица.
— Спать, — прохрипела я.
— Уверена, что не хочешь есть? — спросила мама и улыбнулась. — У нас есть арахисовый пирог. Как насчет ужина одним только арахисовым пирогом? Я принесу его наверх и съем вместе с тобой. Прямо здесь, в постели.
Она провела рукой по мозаике пледа, лежащего на моих ногах, как бы желая подчеркнуть простоту прошлого, думая о тех годах, о любви, боли и о том, что эти маленькие квадраты ткани символизируют.
Я села, ненавидя тот факт, что ее глаза загорелись от одной только ничего не значащей мысли, что я поем какой-то там пирог. Неужели все происходящее настолько отдалило меня от нее?
— Со мной будет все в порядке, мам, — я погладила ее руку, поражаясь тому, насколько одинаковыми казались наши длинные тонкие пальцы и даже форма ногтей.
Мать всхлипнула, а глаза ее наполнились слезами.
— Я знаю, Мэгги.
— Ты крепкий орешек, — произнес отец, покачиваясь на каблуках туфель.
Мы с мамой посмотрели на него и улыбнулись.
— Что? — он воздел руки вверх. — Так и есть.
Его замешательство заставило нас рассмеяться. Рассмеяться так, что мы чуть не наделали в штаны, такие сюрпризы происходят в самые странные моменты.
От смеха стало лучше. И это озарило комнату, словно тысяча лампочек. Я села на кровати, подперев подушкой спину, и попросила отца принести нам всем по куску пирога.
Когда он покинул комнату, я указала на конец кровати.
— Расскажи мне об этом красном, блестящем лоскутке сатина около моей правой ноги, — я подвигала ногой, показывая участок пледа, чтобы она знала, куда смотреть
Пальцы моей матери нашли квадрат ткани, провели точно по прошитой границе.
— Этот от платья с выпускного, — сказала она.
— Да ну, — произнесла я, погружаясь в ее рассказ. — Ты мне должна все рассказать.
Ее голос закружился вокруг меня, как кокон, который давал мне такую нужную передышку от всего, что произошло с выходных Дня Памяти. Мы провели остаток вечера вместе, оставаясь в моей комнате, мама рассказывала моему отцу и мне истории о каждом из этих изношенных кусков ткани. Пока я слушала, я погружалась в каждую историю, понимая, что плед не был бы таковым, какой он есть, без печали. Кусочек цвета морской волны был от детского одеялка моего дяди, который умер, когда ему было два года, сиреневая сатиновая лента была найдена после торнадо, уничтожившего первый дом моих бабушки и дедушки, черный шелковый лоскут с платья бабули, которое она надевала на похороны моего деда, — все эти лоскутки жизни, они были так же важны, как и все остальное.
Глава 21: День независимости
Это была пятница тринадцатое, и я знала, что где-то рядом сейчас вечеринка. Танна приглашала меня, но я ответила, что ни за что не пойду из-за риска встретить Шэннон, которая не пропускала ни одной тусовки в своей жизни. Я посмотрела, сидя на диване, какой-то дрянной ужастик перед тем, как пойти к себе в комнату и рухнуть в постель с айподом в руке, готовая прокрутить всю свою музыку в поисках чего-то, что не напоминало бы мне о Джои. Или Шэннон. Или Адаме, если на то пошло. Через час я выдернула из ушей наушники, расстроенная тем, что люди, которых я пыталась забыть, казалось, были связаны с каждой из песен в моем плейлисте.
Было чуть больше одиннадцати, когда пришло сообщение от Танны:
«Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, верно?»
«Да, я всегда чувствую твою любовь, Ти».
«Хорошо. Я уже еду к тебе».
«Нет, я иду спать».
«Ты не можешь. У Адама проблемы».
Я сидела, пялясь на сообщение, а страх распространялся по моему телу от грудной клетки до кончиков пальцев, пока я вся не оцепенела.
«Буду через пять минут, — добавила Танна. — Будь готова».
Машина Танны въехала на подъездную дорожку у моего дома и с визгом затормозила. Окна были опущены, и первое, что я заметила, — это отсутствие музыки, льющейся из радио. Потом я увидела Шэннон, сидящую на пассажирском сидении: она не сводила с меня глаз, а ее лицо ничего не выражало.
— Какого черта она здесь делает? — спросила я.
— Черт, — сказал Пит с заднего сидения, — у нас нет на это времени. Просто садись в машину.
— Нет! Я никуда с ней не поеду.
— Какая часть фразы «Адам в беде» тебе не понятна? — спросила Танна, высунувшись в открытое окно с водительской стороны. — Садись в чертову машину, Мэгги. Нам нужно найти его.
Я скрестила руки на груди и сделала шаг назад.
— Так или иначе, его нет со Дня памяти. Что изменилось сегодня?
— Позвонила его мама, — сказала Шэннон. — Она волновалась, потому что у него сегодня была встреча, которую он пропустил, а потом он так и не вернулся домой.
— Он не отвечает ни на звонки, ни на сообщения, — Танна нервно провела руками по рулю. — Плюс ко всему, что мы уже видели и знаем, она сказала, что он полностью игнорирует ее со вчерашнего вечера.
— Забивать на нас — это одно, — произнесла я, разрываясь от беспокойства. — Но на него это не похоже: заставлять свою маму волноваться. Особенно после того, что случилось с Джои.
— Так ты едешь или нет? — спросил Пит, просунувшись между передними сидениями, как будто хотел затащить меня внутрь машины. — Нам нужно выдвигаться, Мэг.
— Где вы уже искали? — я обошла машину спереди, подойдя к задней двери, которую открыла мне Шэннон.
— Еще нигде, — сказала Танна. — Мы сначала заехали за тобой. Хотим проехать по округе, может, получится найти его машину.
— Если он не хочет, чтобы его нашли, он не оставит свою машину у всех на виду.
Шэннон выпрыгнула из машины, стукнув туфлями по асфальту, и скрестила руки на груди. Ее окружал густой запах алкоголя, я смотрела вниз, ей в ноги, понимая, что сейчас не время выяснять отношения по поводу того, что она сказала полиции, но я буквально умирала от желания это сделать. Вместо этого я немного подняла одну ногу, чтобы протиснуться назад, а мои мысли вернулись к Адаму.
— Он прячется, поэтому нам нужно подумать, — потом я представила его: как лунный свет окрашивает его волосы, а его ноги свисают над струящейся водой. Услышала, как его голос пробивается сквозь мои мысли: «Это одно из моих убежищ».
— Стойте! Устье реки. Он должен быть у ручья, — я оттолкнулась от машины и побежала вокруг дома через задний двор к тропе, которая вела в лес.