Пока продолжалось собрание, Семен Антонович не отходил от груды синих добротных телогреек. Мне даже показалось, что он их любовно поглаживает взглядом, словно ему жаль расстаться с ними. Бывает, достанешь какую-нибудь приглянувшуюся тебе вещь, а она вдруг понравилась твоему лучшему другу. Глаза его блестят при виде этой вещи, и ты понимаешь, что ради дружбы надо подарить свое сокровище. Но тут же начинают в тебе драться черти: «Подарить или не подарить?» — так и написано на твоем лице. Именно это, казалось мне, и переживал сейчас Семен Антонович.
Когда же собрание кончилось, Булатов подозвал бригадиров:
— Хочу приодеть ребят, чтобы молодцами ходили мои грузчики, — улыбнулся он.
Кириллов получал спецовку первым. Выражение лица начальника порта неожиданно обрело при этом торжественность, и я услышала, как он раздельно и громко сказал:
— Помни, из чьих рук получаешь!
Парни переглянулись. Толя Пышный, потупив взгляд, всеми силами старался погасить улыбку. А я стояла в недоумении. «Помни, из чьих рук получаешь»? Скажи пожалуйста!..
ГЛАВА XVII
«Привет, Галина!
Не знаю, чем объяснить, что мои пальцы дрожат и не могут уверенно держать ручку. (Шутка ли — пишу замужней даме, да еще такой, как ты!) Тем не менее я полон решимости довести начатое послание до конца.
Веришь, мне кажется, что все люди на свете ужасные ленивцы: никто не хочет писать писем вовремя. К сожалению, я таковым пока еще не стал, но, вероятно, стану…
Итак, поскольку получил твое письмо перед праздником, я решил сразу же (прошло лишь две недели) ответить и заодно поздравить со знаменательным событием — твоим замужеством. Содрогнись, земля, — Галька бракосочеталась! Пойте, птицы, во славу счастья! Но увы, прекрасная миледи, вселенная с твоими радостями не в унисон. Погода стоит тоскливая, восемнадцатого октября выпал первый снег и с тех пор не таял, а мороз крепчает день ото дня, все возрастая по закону квадратной параболы.
Галя, милая Галька! Хотя «Галя» для меня звучит как-то не совсем обычно, однако в этом имени есть что-то привлекательное, быть может новизна такого обращения к тебе? Не знаю.
Что ты наделала! Конечно, приятно сознавать, что есть люди, интересы которых заняты семейным счастьем. Но от тебя я не ожидал этого. Можешь представить, у меня нет слов, чтобы выразить свое возмущение. Если бы ты мне встретилась здесь, в Панине, я перешел бы на другую сторону улицы, не поздоровался.
Ты, наверное, подумаешь, что я свихнулся. Увы, может быть и так. Но как только я узнал, что произошло там, на Камчатке, я, честно признаться, здорово приуныл.
Между прочим, вчера встретил Кольку. Встреча была неописуемо трогательной. Увидели друг друга за одним столом во время обеда. Передо мной постные щи, беляши и компот, перед ним — наваристый борщ, отбивные и пара стаканов молока. Когда я сказал ему, что ты вышла замуж, Колька уронил слезу умиления в борщ, и он стал от этого еще жирней. Колька был так растроган, что не допил второй стакан молока, посетовал на быстротекучесть жизни и попросил пожелать тебе счастья.
Прошел почти месяц с тех пор, как была написана последняя строка. Видишь, сколько времени я вынашиваю это письмо! Дело в том, что тогда меня пригласила одна девушка на каток и не дала возможности дописать сразу, а больше не представлялось удобного случая. Только что вернулся с катка. Наконец-то чуть-чуть спали морозы. Дуная, что не вынесу такого сурового испытания!
Скоро Новый год, отдых и веселье, а пока что приходится раненько вставать и трудиться в поте лица своего.
Между прочим, интересно знать, располагаешь ли ты личной свободой? Думаю, ты понимаешь, что имеется в виду. Впрочем, можешь не отвечать, если сочтешь этот вопрос неуместным.
Привет твоему супругу и всем бывшим панинцам.
Ну, вот и получено долгожданное письмо. Долгожданное… И тревожно, и радостно, и горько, и пусто… Булатов две недели назад улетел в Питер, а теперь уже шагает по Владивостоку. Шура еще не приехала. Через три дня Новый год, а я встречаю его как на разбитом корабле. От Валентина ни слуху ни духу. Даже матери не пишет, а я, как примерная невестка, навещаю ее по воскресеньям. Приду, посижу, повздыхаю и ухожу.
В порту ничего нового. Кругом снег, снег и снег… Правда, Булатов нахвастался в Питере, что на рейде Усть-Гремучего льдов нет, и дней девять назад пришел «Иван Тургенев» за лесом. Погрузка идет в ужасных условиях, но, кажется, сегодня или завтра закончится, и судно уйдет обратно в Питер, к огням большого города.
Как-то я встречу Новый год?.. Очевидно, одна. Идти никуда не хочется, да и некуда. В клубе рыбокомбината не протолкнешься, а в нашем «Богатыре», если поставить елку, тоже повернуться негде будет. А как хочется под Новый год потанцевать, повеселиться… Договорились устроить складчину, мне поручили ребята готовить пельмени. Я уж было собралась стряпать их сегодня, как вдруг узнаю — надо ехать на «Тургенев» закрывать грузовые документы… Начальник складской группы заболел, и Кущ приказал обработать документы мне. Я сбегала домой, надела брюки, теплые носки и сапоги: придется лезть по обмерзшему штормтрапу — до костей просквозит. Нынче, как назло, откуда-то сорвался небывалый ветер со снегом. Дано штормовое предупреждение. Диспетчер приказал Лешке Крылову срочно выйти на рейд и взять два плашкоута и людей, грузивших лес на «Тургенев». Я должна идти в океан вместе с Лешкой. Мне повезло — Лешка свой человек, не оставит одну на рейде, подождет, пока я оформлю документы.
Я забралась в кубрик «Прибоя» и начала разбирать погрузочные ордера. Проверила — все как будто сходится. Едва кончила сверку, — гляжу, мы уже подошли к «Тургеневу». На рейде разгулялась высокая волна. Лешка попросил меня поторопиться, так как ждать долго нельзя — нужно взять плашкоуты и, пока не разыгрался шторм, вернуться в Усть-Гремучий.
Трудно подниматься на судно по штормтрапу. Веревочная лестница, ржавый бок корабля, качаешься на пронзительном ветру, а внизу, как в пропасти, накипая, бьется гремучий вал океана, дрожат уставшие руки, кружится голова. Как далеко еще до палубы!.. Хватит ли сил добраться до поручней леерного ограждения? Но вот в конце концов я на «Тургеневе».
Первым, кто подал мне руку, был Борис Шеремет. Я удивилась:
— Ты чего тут?
— Лес грузил.
— А-а!
— Домой вместе?
— Наверно…
Помахав Борьке рукой, я помчалась ко второму помощнику, быстро расправилась с коносаментами и передаточной ведомостью и бегу к трапу. Но тут подали радиограмму из диспетчерской — просят закрыть акт учета стояночного времени. Я бросилась бегом к вахтенному помощнику. Несмотря на то что я очень торопилась, Лешка уже начал вызывать меня с «Прибоя» тревожными гудками. Шторм нарастал. Бухали о борт валы. Ветер, косматый и грубый, нес над океаном вместе с мокрым снегом рваные клочья пены. Мне хотелось во что бы то ни стало закрыть и акт учета стояночного времени. А Лешка, надрывая мое сердце, все звал и звал отрывистыми гудками. Что он, взбесился, что ли? Я и сама понимала, что надо торопиться, но разве за пятнадцать минут оформишь документы?
Наконец я снова у штормтрапа. Меня вышли провожать второй и вахтенный помощники капитана. Они были очень удивлены, что в такую погоду к ним на рейд направили женщину. Я пошутила:
— А чем мы хуже вас, мужчин?
Лешка кричал и ругался на чем свет стоит. Я чувствовала свою вину и не оправдывалась.
Ветер неистовствовал. «Тургенев» скрылся вдали за белесой, беспрерывно текущей пеленой косого снегопада. Из-за снегопада не видны входные створы Усть-Гремучего. Лешка начал волноваться, попросил на рации диспетчера порта сигналить ракетами. А тут еще чуть не порвало буксирный трос, который соединял плашкоуты. Он подвергался сильным рывкам от совместного действия северо-западного ветра, с силой до восьми баллов, и крупной зыби со стороны океана.