— Берись за руки! — крикнул кто-то.
Но в темных узких траншеях не больно-то развернешься. Куда удобнее идти гуськом. Мы так и сделали. Едва прошли сотню шагов, как начались ответвления в разные стороны, и неизвестно, которое из них ведет к нашей двери. Первым шел Лешка. Вот он в нерешительности остановился; стали и мы. Оказалось, ход свой мы уже прошли. Смеемся — надо какие-то знаки, что ли, на пути к каждому подъезду поставить! После долгих блужданий наконец-то мы дома. «Поскорей бы затопить печку! — подумала я, подходя к двери. — Вернулся ли Валентин?» Открыла дверь комнаты, и меня охватило блаженное тепло! Ура! Печь-то натоплена! Включила свет, раздеваюсь и вдруг, ни с того ни с сего, ощутила острый запах… свежих огурцов, да такой явственный, такой сильный, что у меня потекли слюнки. Ох, как же мне захотелось свежего огурчика! И откуда он только взялся, этот запах, да еще среди зимы? Прошла к окну, к печке — всюду запах свежих огурцов… Черт возьми, да что же это такое! Открыла дверь, спрашиваю у Шуры:
— У тебя пахнет огурцами?
— Пахнет, — ответила она. — И отчего бы это?
В коридор вышел Ваня Толман.
— Девсята, идите скорее пробовать камсятские «огурсы»! — рассмеялся он.
Мы, конечно, к нему бегом. Через какую-то минуту сидим уже за столом на кровати сбежавших инженеров в жарко натопленной комнате Вани и уплетаем жареную корюшку. Оказывается, это от нее так сильно пахло огурцами… И до чего же вкусна корюшка! От удовольствия я подпрыгиваю на панцирной сетке кровати. Наташа попросила Шуру привезти из Владивостока чеснок и лук, а Ваня — пороху. Сидя за корюшкой, я совсем забыла, что Шура уезжает. А когда сетка больно ущемила мою ногу, я сказала:
— Наташа, а койка-то вам осталась в наследство!
Наташа как-то удивленно посмотрела на меня и ответила:
— Нет, не нам, а вам.
— То есть как нам?..
— Очень просто! Инженеры условились с Валентином так: за то, что он их перевезет на ту сторону, они оставят ему койку, ведра, утюг и вон еще какой-то узел…
Я так и обомлела. Оказывается, вот почему он взялся их перевезти! А я-то думала, что он хотел избавить наш поселок от трусов и смутьянов… Где же Валентин сейчас? Мне стало неудобно сидеть за столом у этих хороших людей, есть их корюшку. Я почувствовала, как краска стыда заливает мое лицо…
ГЛАВА XIV
Однажды в воскресенье мы с Валентином шли от свекрови домой. Усть-Гремучий был все еще занесен снегом, и окна после снегопада так и не успели откопать. Тропа, похожая на узкую синеватую ленту, петляла по дну снежной траншеи. Над головой звезды потускнели — поднялась полная ясная луна, легкий морозец обжигал лицо. Хорошо!.. Снег бодро поскрипывал под ногами. Хотелось идти и идти…
Было очень тихо, лишь издали репродуктор доносил приглушенный голос певца. Вдруг где-то впереди, совсем рядом, послышались стоны.
— Бежим туда! — сказала я и устремилась по тропке вперед.
Валентин сделал шаг вслед за мной, но вдруг остановился. Лицо его побледнело, губы стали серыми.
— Что же ты? — ничего не понимая, спросила я.
— Погоди… В свидетели еще попадешь… Затаскают на допросы…
Я махнула рукой и побежала. Запыхавшаяся и встревоженная, я остановилась у Лешкиного подъезда. Моей помощи уже не требовалось. Бакланов и Сашка несли Лену на руках. Я поняла — к машине, в роддом. Подошел и Валентин, стал рядом со мной, виновато покашливая и переминаясь с ноги на ногу. Я повернулась и пошла к себе. Валентин поплелся сзади. Он попытался объяснить, почему так поступил:
— Из-за тебя же… Удержать хотел — вдруг в самом деле драка. Всякие люди бывают…
Он что-то долго еще ворчал. Тропка около самого крыльца нырнула вдруг в колдобину и я, оступившись, едва не упала. Валентин подхватил меня под руку. Мне захотелось оттолкнуть его.
— Из-за тебя же… О тебе думал… — еще раз повторил он.
Я не вытерпела, и голос мой задрожал от злости!
— Ты бы лучше о себе подумал… какой ты!
На душе было тяжко и муторно. А ведь день так прекрасно начался! Утром я провожала Шуру и Минца на аэродром. Всходило солнце, небо над нами было зеленовато-синее, с палевыми разводами, воздух чистый и прозрачный. Дышалось свободно, легко. Правда, Шура, изредка вздыхая, говорила мне, что ей и хочется ехать и не хочется. Я же просто изнывала от зависти: Шура ехала на материк. Там, на бассейновой конференции, она увидит моих друзей из Панина, может быть и Игоря… Мне очень хотелось быть на ее месте! Но ведь портовики избрали Шуру, а не меня… Я дала ей список заказов и просила Минца помочь подруге довезти покупки.
— Вот еще, я в его помощи не нуждаюсь, — сказала Шура, — сама все довезу.
Минц покраснел и что-то пробормотал себе под нос.
Странным мне это показалось: двое сослуживцев вместе едут на бассейновую конференцию, а глядят друг на друга волками. Посадила я их в самолет, помахала рукавичкой и направилась домой.
Обедать мы с Валентином пошли к свекрови. Сперва мы шли рядом, держась за руки, то и дело проваливаясь в глубокий снег, потом Валентин сказал:
— Иди за мной — будет легче.
Я так и сделала. Но мне от этого, как я вскоре убедилась, не стало легче. Следы Валентина тянулись не прямо, а как-то петляли, и я при всем моем старании не могла к ним приноровиться — с трудом ставила правую ногу в снежный просов, потом заносила левую, при этом теряла равновесие и едва не падала. Дорога через сугробы показалась мне страшно трудной, вымотала все мои силы, и я рассердилась: нет, не могу я по его следам, хоть убей, не могу!
Мы долго обметали валенки на пороге и наконец вошли в дом. И первое, что я увидела при входе в комнату, были мои ковровые дорожки. Я привезла их из Панина. Две красивые ковровые дорожки. В нашей небольшой тесной комнатенке стелить их было некуда, и я положила их на ящик с книгами, что заменял тахту. «Как они попали сюда?» — подумала я, и, когда свекровь вышла в другую комнату, я, не утерпев, спросила у Валентина:
— Когда это ты успел отдать дорожки? Даже не предупредил…
Он тут же ответил:
— Тогда же, когда ты получила подъемные и половину отправила своей матери, а мне не сказала…
Я растерялась, ничего не ответив. Просто мне не хотелось ругаться.
Вошла свекровь и стала лебезить передо мной. Я не любила ходить в этот дом. Все в нем было показное, какое-то искусственное, нарочитое. Когда я попадала к свекру и свекрови, мне почему-то думалось, что я в западне. Ничего плохого мне не говорили, наоборот, свекровь все время только и делала что-нибудь хорошее для нас: то завернет яиц, которых не достать в Усть-Гремучем, то напечет пирожков и горячими положит в сумку, то сунет бутылку молока, приговаривая: «Ты корми Валечку-то!» Но все эти заботы почему-то меня тяготили. Мне часто хотелось крикнуть: «Валька, уйдем отсюда!» Однако что-то сдерживало меня, и я молчала, думала: «Никто не ходит к ним, и они ни к кому не ходят… Почему?» С Валькиным отцом я за все время перемолвилась от силы десятком слов…
Часов в семь мы были дома. Я молча разделась, присела перед топкой, взяла коробок спичек и только хотела разжечь дрова, как Валентин осторожно взял спички из моих рук и сказал ласково:
— Приляг, отдохни, ты сегодня рано встала.
И я снова почувствовала растерянность. Очень, очень хотелось высказать Валентину все, что я передумала за последние вечера, что подспудно накапливалось в моем сердце. Невольно припомнился неоконченный разговор, который состоялся между нами дня четыре тому назад. Тогда мне было жаль его. Всем своим существом я сознавала, что люблю его, и всячески старалась отдалить минуту рокового объяснения. А теперь стало ясно, что моя снисходительность была совершенно непростительной, мне нужно было уже тогда поставить точки над «и».
В тот день я пришла домой поздно. Партбюро поручило мне провести вечер вопросов и ответов со вновь прибывшими грузчиками и строителями. В клубе разгорелись страсти, было много выступлений, споров, и я после вечера шла домой хотя и усталая, но довольная. Представитель райкома похвалил меня: «Молодец, Певчая, умеешь расшевелить народ». Жаль, что Валентина не было в клубе. Обещал, но не пришел. Я застала его дома — опять что-то жарил.