— А я о чем? — пробует вмешаться Урываев и встает из-за стола. — А я про что талдычу? Трудности кругом! Лошадь, она ж против мотора не попрет. Никак. А средств завод автомобильный, если строить его, как вы же и советуете, требует огромных. Где взять?
— Не поняли вы меня! — сердился профессор Брилинг, свежий, красивый в шоферской кожаной куртке с вечным пером в кармане. —Завод — то особый разговор, я сейчас — о другом. Вплоть до минувшей войны проблема механического транспорта продолжала пребывать у нас в зачаточном состоянии. И не потому только, что автомобилей было мало, в какой-то момент их вдруг стало много: понакупались на золото везде, где было можно, и союзники давали в кредит, надеясь, что после победоносного окончания войны с ними расплатятся. Но к автомобилю нужен шофер, нужен механик, слесарь, нужна дорога. А этого ничего и не было. Проблема техническая не была завязана социально. Так-то! Затраченные колоссальные средства ушли не на нужды, на которые предназначались. Страна оказалась обладательницей многих тысяч единиц механического транспорта, купленных за границей, при полной, я подчеркиваю, полной неподготовленности населения к таким прогрессивным средствам передвижения, как автомобиль. Все это повело к дальнейшему разрушению и исчезновению сохранившегося после войны подвижного состава.
— Разруха! Это разруха. Тут ведь как оно, сами знаете, Николай Романович. Мы к савраске привыкшие. Оно ясно, зубами супонь не затянешь, а голыми руками разве автомобиль получается? Будем потихоньку покупать, свои автозаводы государственные на ноги ставить в Москве да вот в Ярославле, а там силы нарастим, глядишь, и свои конструкции предложим. Разруха… Начнем автомобили делать. Вы, Николай Романович, мужик сурьезный, но многого не учитываете или понимаете, но не до конца. Не с автомобиля надо начинать.
— А я говорю, с автомобиля! С него, голубчик. Только он хозяйство может поднять. И поднимет. Время бы не пропустить!
— Я говорю, я говорю… Ты не говори, ты формулируй, что предлагаешь! — взорвался Урываев.
— Не страшно отставать на год, на два, на двадцать лет, страшно отставать навсегда! Мы крестьянская страна, верно, у нас в четырнадцатом году перед империалистической войной по регистрационным цифрам тридцать два миллиона лошадей было, это третья часть всех лошадей планеты! Сейчас — порядка двадцати миллионов, такое стадо держим приличное, и ведь авторитетные голоса раздаются, может, обойдемся без мотора? Может, так-то оно проще? Привыкшие все. Опять же дорог нет, на всю Расею тридцать пять моторных и паровых катков, десять тракторов да двадцать три камнедробилки, вот и чини дороги, прокладывай от финских хладных скал до туркестанских песков.
— Без дороги автомобиль не пойдет.
— Без дороги и без человека, для которого мотор не только армейская специальность, а каждодневное дело! Нужен не просто шофер-отец, но шофер-внук, для которого с самого начала все это не в диковинку. Он рос в среде, где автомобиль как лошадь. Отец, дед…
— Это мы у Плеханова читали, пролетарий-отец да пролетарий-внук, однако и то понимай, что у нас слабое звено оказалось, а не в Германии, у немца, не во Франции, у француза, самые, понимаешь, автомобильные державы, а в хвосте. Тут твой Плеханов малость не разобрался. Ты чай пить будешь?
Урываев позвонил. Вошел курьер, демобилизованный красноармеец Егоров, в дверях поправил гимнастерку, пальцем обсунул ремень, собрал все складочки за спину, взял руки по швам.
— Ты вот что, Федя, — ласково обратился к нему Урываев, — сделай нам пару чая. Профессору, значит, послаще, а мне — покрепче.
Урываев подмигнул, Егоров улыбнулся во весь рот и исчез, сделав налево кругом.
— Николай Романович, я тебя поддержу. В Военно-транспортном управлении РККА ребята головастые, поймут, в Наркомпуть в Центральное управление местного транспорта вместе съездим, сдвинем колесо с мертвой точки, чтоб, значит, единое мнение было по вопросу. У всех одно. Никто не отрицает, нужна широкая агитация за автомобиль, но ведь и другие надо задачи решать. Государственно зри, в корень.
— Надо привлечь к работе тысячи энтузиастов. Если мы хотим стать автомобильной страной, а мы обязаны стать автомобильной, мы должны четко понимать, что тут нельзя свернуть в сторону, что движение имеет только одно направление, и не влево, чтоб отдохнуть, и не вправо, чтоб поразмыслить под кустиком, свернуть не можно. Только — вперед! Это как крокодил идет с распахнутой пастью.
— Идет и плачет.
— Может, и плачет, но идет. Ни остановиться, ни свернуть он не может. Новое дело надо начинать широко и смело, а не то чтобы исподтишка. Как бы оно не промахнуться. Пятак жалеючи по-крестьянски, будто машина из пирогов сделана, калачом заперта, блином прикрыта.
По Мясницкой гремят трамваи, вверх — к Красным воротам, и вниз — к Лубянской площади. Пахнет жареным тестом из пышечной «Поляков и Константин», там над дверью подтаивает снег и, спрятанная в стеклянный белый шар, горит неяркая электрическая лампочка, а на углу Фуркасовского в витрине зеленым по золоту сообщается о регулярных полетах в Кенигсберг.
— Садись, Николай Романович, будем пить чай.
— Человек за рулем анонимен. Он проехал, и я не увидел его лица. Он одно целое со своей машиной. На это время понадобится, чтоб осознать двуединство нерасторжимое: человек — машина. А у нас жеребенок с паровозом наперегонки бегает, мы в турбине душу хотим увидеть. Нет у нее души! Коэффициент полезного действия у нее есть. Из этого исходить надо.
— Осознаем.
Двадцать третий год. ВТУ РККА, ЦУМТ НКПС, ЦУГАЗ, Автотрест, автомобили, автомобили, автомобильные проблемы… Там начало, или раньше надо заглядывать?
Итого, их пять. Кауров, Луцык, Фертиков, Яхневич, Горбунова.
Яхневич? Это какой же Яхневич, вдруг озадачило меня. Не тот ли это Яхневич, бодрый тип с рыжими ресницами, который полез знакомиться, когда я стоял с доцентом Горкиным и мы разговаривали о Яковлеве? Да я ж ведь его знаю! Мы виделись. Именно так получается в современном научно-исследовательском учреждении: сотрудники встречаются в коридорах, как прохожие на улицах! То ли знакомы, то ли незнакомы. Лицо знакомое! А с какой, спрашивается, стати ему так срочно понадобилось со мной побеседовать? Что-то тут не так! Слишком много получалось совпадений, и с самого начала сюжет выстраивался: два письма, оба в общем-то об одном. Вместе учились. Умер. Украли. Концы в воду… Какая-то догадка у меня забрезжила. Не так тут что-то! «Ну да, конечно, — говорил потом' Игорь, — ты у нас ясновидец. Ты у нас понял. А я не понял. И честно говорю — не понял. Ну и что?»
Было полседьмого. Я вошел к Игорю. Он ходил по своему кабинету весь в нетерпении. Кивнул: «Садись». Позвонил вниз дежурной вахтерше, предупредил со всей серьезностью, что к нему должен подойти товарищ, профессор самых главных наук, ему надо вежливо сказать, что его ждут в 423-й комнате на четвертом этаже.
— А то, понимаешь, сидят там и будто немые, спроси — не ответят, и это у нас, где с утра до вечера слоняется по коридорам разный народ. Бу-лы-ков его фамилия, — он в трубку крикнул. — Да, да. Не ба, а бу. Бу!
— Ну я и говорю «бу». Тут записано, Булыков, — ответили ему.
— Спасибо. Записано у нее. Потом окажется, «Иванов» записано и никто не спрашивал. Работнички кругом.
Я его успокоил:
— Позвонит твой Олег Николаевич снизу, если что. Никуда не денется.
И так мы ждем до полвосьмого. Сидим, не зажигая света. Курим, беседуем ни о чем. Ровно час.
Булыков не пришел.
5
У старшего Горбунова было две мечты, и обе сбылись. Он нечасто рассказывал, но в семье знали, что в конце войны, зимой стоял их автобат в Прибалтике на берегу тихой реки Даугавы.
Собрались как-то товарищи в увольнительную, «додж — три четверти» им дали туда и назад, и поехали они весело, все вместе, в город Даугавпилс.