— Вы себя первым делом успокойте. Какие тайны? Я говорил? Ну хорошо, допустим. Что мы с вами, в средние века живем? Пиковая дама у нас. Тройка, семерка, туз… Я вам про Ботвинника рассказывал, как он думает на пять ходов вперед? Рассказывал. Никакая это не тайна, это все дело в опыте. Опыт нужно накачивать, ну и, конечно, чтоб голова на плечах…
— Я понимаю, — сказал Коля серьезно и подвинул Манучеру пепельницу.
Потом я уехал, они — остались. Кончалось лето. Шли испытания. И вот, отправляясь на встречу с доцентом Горкиным, которую устроил для меня Станислав Антонович, прикрывая рукой надсадно хрипящий будильник, я не думал, что возвращаюсь к первым своим встречам в Москве, в Дмитрове и дальше, в первые дни творения неведомого автомобильного мира, к давно отшумевшему когда-то нескончаемому спору под тележный скрип, под серый дождичек осенний, под второй перезвон всенощного бдения, — народится ли на Руси сословие автомобильных людей, чудо такое, сколько времени понадобится? Век? Два? Или чужестранцев будем звать в свой гараж? Опять Лефорта и Брюса? На дальних проселках в моторном реве вставало начало. Сизый автомобильный дым ложился на придорожные мокрые травы. Мелкой дрожью дрожали створки капотов, жаркое марево туманило взгляд. Там было прошлое и будущее. И то — самое главное, что могло определить и выверить отношение ко всему тому, что мой заведующий позже назовет — мечтами на тему грядущего века.
4
Обсуждали новый грузовик. Он еще не прошел приемных испытаний, а потому не был поставлен в производство, существовал в нескольких опытных образцах, шли заводские испытания на безопасность конструкции в условиях горной местности с жарким климатом и на Крайнем Севере.
Я опоздал. Я стоял в пустом коридоре, наполненном сквозняками, до меня долетал характерный голос доцента Горкина. Надо было решаться, входить или не входить. Я решил обождать.
— Позвольте со вступления? Тише, товарищи! Тише… Конечно, я не дизелист, мне по карбюраторным аппаратам ловчей, но как человек, имеющий некоторое отношение к двигателям внутреннего сгорания… — доносилось из-за двери.
— Давайте без скромности.
— Что значит — без скромности? Без скромности, значит — без совести?
— Без лишней скромности, Алексей Митрофанович.
— Лишней не лишней, это, согласитесь, трудно понять. А в такой инженерной конструкции, как автомобиль, все должно быть ясно. Механизм должен быть красивым, иначе он работать не станет. Просто не станет, и все. Красота конструкции — понятие объективное. У Емели, как вы знаете, печка поехала, но он напрямую был связан с силами инфернальными, ему щучье веленье помогало. Так вот, я к тому подхожу, что, если дорогой докладчик подтвердит нам торжественно, что у них на их уважаемой фирме имеются подобные прямые контакты, я обеими руками за их модель, а коль нет, то позвольте высказать ряд замечаний…
Я вошел, не обратив на себя внимания, если не считать нескольких повернувшихся было в мою сторону голов, сел с краю.
Алексей Митрофанович Горкин оказался грузным, высоким мужчиной, одетым подчеркнуто небрежно, как, видимо, испокон одеваются люди, занятые ремеслом, — металлом, деревом, тестом, кожей… — знающие свою настоящую непростую цену, а потому не спешащие привлекать к себе внимания, когда оно по одежке. Это не для нас. На нем был узкий импортный пиджачок, не сходящийся на пузе, короткие мятые брючки, в которых ловчей всего «бегать от долгов», растоптанные башмаки непонятного цвета, но, сразу видно, удобные, очень по времени, как раз на осенне-весеннюю грязь.
Он, сутулясь, стоял у доски, на которой висели схемы и чертежи, не спеша достал очки, надел, поправил заушины, по-детски почмокал губами и наконец изрек, как отрезал:
— Посмотрим компоновку. Меня все это не убеждает. Некрасиво. Знаю, скажете у «катерпиллера» так, у «камминса»… Но позвольте, там допуски другие, другой металл, другое литье. Кто у вас двигатель делать будет? Ярцево? Так я понимаю? Новый завод, в чистом поле сооруженный, и вы такую культуру на сборке двигателей обеспечите там, на новом предприятии, традиций своих не имеющих и квалификации? Что мы, действительно, всё на чудо да на чудо надеемся! Вам те же материалы, что «катерпиллеру» и «камминсу» дадут? Получите вы их?
— А вы, собственно, Алексей Митрофанович, против чего возражаете?
— Я?
— Вы.
— А я не возражаю, я настаиваю, что реальности надо в глаза смотреть. Дизель — сложная вещь, в производстве тяжел и в эксплуатации не сахар, но это уже другой разговор.
При этих словах началось то, к чему Алексей Митрофанович по всей видимости привык, был подготовлен самой судьбой, а потому только расправил плечи и глубже вобрал воздух. Легкий шум зала между тем перешел в волнение, и теперь Горкин стоял готовый к бою насмерть, как тот неизвестный солдат, поднимающийся из своего не в полный рост отрытого окопа навстречу жарко и чадно дымящему танку. Волосы слиплись у него на лбу, руки дрожали.
— Ваш грузовик по плохим дорогам не пойдет, а хорошие превратит в плохие. Понимаю, увеличить грузоподъемность — вещь показушная. «Мы делаем шаг по пути…» Да никакого шага по пути мы не делаем! Мы нарушаем долговременную структуру! Есть нормы предельных осевых нагрузок, надо ли их превышать? А ну, как карьерный БелАЗ пойдет по асфальту городскому? Он его мигом в мелкие трещины расшибет, мы этого сначала, может, и не заметим даже, но потом-то, потом за голову схватимся, когда асфальт из-под велосипеда вываливаться начнет. Надо равномерно распределять давление на кору дороги.
И по тому, как сидевшие в зале реагировали на слова непримиримого доцента, становилось ясно, речь идет о вещах наболевших. Он не просто так спорил. Он требовал ясности. Садился на место. Вскакивал, тыкал пальцем. «А это вот? А это?..» Ему отвечали. Выступали следующие докладчики, читали по бумажке, затем своими словами ссылались на Горкина: мимо пройти было уже невозможно, кивали в его сторону уважительно или, напротив, не скрывая своего отрицательного отношения. Горкин сопел, утирая лоб, лицо его багровело, он кричал с места. Его успокаивали. Призывали к порядку. Он сразу же и подчинялся. «Да, да, да…» Кивал. Покорно складывая руки на коленях. А потом снова срывался и шел в штопор.
Самый разгар страстей пришелся к перерыву. Зал разделился по крайней мере надвое, но тут объявили перерыв, двери отворились, все повалили в пустой коридор, сразу наполнив его шарканьем шагов, разгоряченным дыханием, шумом голосов, суетой.
— Только дизель! — настаивал человек с пухлым портфелем. — Прирост потребления топлива за пятилетку измеряется десятью миллионами тонн. Вот и предлагаю эти десять миллионов с обычным ежегодным потреблением сложить. Что получается? Реки и моря. Океан!
— Топливо надо экономить, а металл что? Металл не надо? Комплексно надо смотреть, Марат Иваныч. Комплексно!
Марат Иваныч плюнул и, волоча свой портфель, пошел на лестницу курить. Оттуда уже валил дым и слышались возбужденные голоса.
— Есть триединое целое: водитель — автомобиль — дорога. Но автомобили производит у нас одно ведомство, дороги строит другое. Вот существовало Министерство автомобильного транспорта и шоссейных дорог, генеральный заказчик Минавтопрома…
— И Лихачев Иван Алексеевич за рулем.
— О! Было дело, а ныне?
— Я и говорю, все должно быть завязано.
Тут же рядом сообщалось с потираньем рук доверительно и непонятно:
— Ну, взяли мы по скольку там пришлось.
— И как?
— Скверно, разумеется. Скверно. Синее пламя в ночи.
Еще где-то рассуждали об эргономике, законах наилучших сочетаний в системе человек — машина — среда, и выходило там, что кабину надо делать не просто удобной, но комфортабельной. Работа водителя автопоезда на дальних трассах одна из самых тяжелых, второе место после сборщика на конвейере держит по данным ЮНЕСКО, ну а мы?
— Мы привыкли, понимаешь, что наш чудо-богатырь — штыком. Хрена! И воевать и работать легче, когда все удобно, продумано и тебя уважают. Тогда потерь нет, и производительность тогда.