Только микроскоп Ро узнал без труда.
— Прошивка вручную — это уже последняя стадия. А всю подготовительную работу выполняет техника.
— Вот это все? — Ро обвел взглядом просторное помещение.
— Ну да. Вот эта штука является второй в цепочке автоклавов. А первый — вон тот, видишь? Там очень мягко мозг отжимают… Заменяют воду на специальный раствор, рецепт которого каждый прошивщик держит в секрете. Во время этой стадии уже определены все цвета — реакция уже прошла. Но прошла она сродни фотографии на пленке — уже есть, но еще не проявлена. После первой стадии кристалл уже может просуществовать несколько часов, оставаясь неизменным. Он прочнее мозга и способен выдержать большую нагрузку. Это важно для второй стадии. Дальше, — Левченко подхватил Ро под локоть и повел вдоль стены, — кристалл попадает сюда. Здесь тонкими настройками давления и температуры раствор доводится до кипения. В крошечные полости, образованные пузырьками, загоняется полимер с проводником на основе углерода. Когда насыщенность кристалла полимером достаточна, его переносят сюда.
Левченко остановил Ро напротив большого аквариума.
— Здесь из кристалла выходят остатки раствора, а полимер потихоньку застывает. Готовый кристалл твердый, но достаточно хрупкий. Чтобы защитить его от внешнего воздействия и обеспечить долговечность, его покрывают жесткой оболочкой из изолятора. Собственно, на этом процесс прошивки можно было бы и закончить. Кристаллу для работы большего и не надо. Но, — он вздохнул, — есть еще эстетическая ценность.
— Эстетическая ценность не зависит от прошивщика, — раздался голос Кривцова.
Ро обернулся. Кривцов все еще сидел на кушетке рядом с Андреем. Но теперь в глазах его страх соперничал с любопытством.
— Все зависит от того, как человек прожил жизнь. Прошивщик должен только одно — не испортить.
— Оставь, Веня, — отмахнулся Левченко. — Тебе ли не знать, как прошивщики вытягивали безнадежные случаи?
— Можно и после гильотины голову пришить, только не надо говорить, что для этого требуется особое мастерство. Все равно не оживет, — усмехнулся Кривцов.
Заговорив на знакомую тему, он быстро приходил в себя.
— Прошивщики уверены, что они — творцы. На самом деле они — ремесленники. Творцы — те, кто работает с сырьем. Отбирает, бережно изучает, находит проблемные зоны и начинает аккуратно и нежно срезать лишнее, оставляя лаконичную, безупречную форму.
— Неизменную.
— Разумеется! Зачем меняться совершенству?
— Это заложено в человеческой природе.
Кривцов поднял глаза и смерил Левченко внимательным взглядом. Ро заметил, что зрачки его сузились до нормального размера.
— Вы, вероятно, сторонник Левченко? — спросил он наконец.
— Вероятно, — спокойно ответил Левченко.
— Я, я с вами не согласен.
— Это ваше право.
— Пойдемте со мной. Только наденьте это, — Кривцов протянул Левченко белый халат.
Разумовский не пошевельнулся, а Ро увязался за Кривцовым и Бунтарем. Его удивило, как быстро прошел страх человека. Только что он трясся как осиновый лист при одном только взгляде на любого из их троицы, а теперь идет, вальяжно и свободно, говорит без умолку, а Левченко слушает и иногда кивает. Ро невольно почувствовал уважение к этому человеку, чьи глаза горели теперь убежденностью и искренним интересом.
«А ведь мы с ним — родственные души, — подумал вдруг Ро. — Я — неудавшийся художник, он — неудавшийся ученый. Вот только для меня все потеряно, а у него еще есть масса возможностей все исправить — пока чертовы полимеры не зафиксировали конвульсии мозга. И здесь тоже несправедливо. Я живописец, но я мертв. Он еще жив, но интересуется, кажется, только смертью.»
Кривцов повел их хитрым путем. Из лаборатории они перешли в длинный коридор, миновав его, оказались в лифтовом холле, поднялись на пятый этаж, после чего опять проследовали коридорами до следующего лифта. Когда они, наконец, вышли на воздух, Ро полностью потерял направление. Он подумал, не ловушка ли все это, но Левченко шел спокойно и уверенно, и Ро не оставалось ничего другого, кроме как идти, куда ведут.
Они шли через заснеженный парк, оставляя глубокие следы на дорожках. Редкими светящимися окнами на них смотрели мрачные корпуса. На одном из них Ро заметил табличку: «Хирургическое отделение».
Больница. А он-то думал, что клиника Бражникова — дорогое учреждение для богатых клиентов…
— Бражников входит в попечительский совет больницы, — тихо сказал Левченко, словно прочитав мысли Ро. — Это, как я понимаю, она. Клиника Бражникова — коммерческое отделение больницы, точнее, ее психиатрического отделения. Самого крупного в России, между прочим.
Кривцов бросил быстрый взгляд на Левченко, но сказал только:
— Мы пришли.
Они стояли перед часовней. Невысокая, она почти спряталась за деревьями. Ро ощутил волну трепета. Он не был в церкви семь лет. Он не знал, имеет ли право зайти туда. Есть ли у него душа, которую он мог бы открыть богу? И где она — в контактах его тела, в нанотрубках мозга? Ро прислушался к себе, пытаясь обнаружить душу. Непривычные мысли отдавались знакомым гудением в голове, мешая сосредоточиться.
Кривцов и Левченко уже вошли внутрь, и Ро, поспешно перекрестившись и пробормотав молитву, шагнул за ними.
Внутри оказалось довольно просторно. Множество свечей давали достаточно света, чтобы оглядеться. Белые стены. Витражные окна. Мозаика под потолком. Икон неожиданно мало. В центре, под распятием, в стеклянной витрине — сгусток света.
Ро подошел к нему. Мягкое серебряное свечение слегка всколыхнулось и посветлело. Ро прикрыл глаза — слишком ярким оно было.
— Вот он, идеал, — просипел Кривцов в правое ухо Ро. — Это, конечно же, модель, но сделанная с учетом всего, что мы знаем о нейрокристаллах. Идеальная личность. Идеальный кристалл. Только такие достойны бессмертия.
Левченко пошевелился за спиной Ро. Скрипнула дверь.
Уже на улице Левченко сказал:
— Спаситель пришел на землю, чтобы умереть. Если среди нейрокристаллов и появится что-то, равное по красоте, то его носитель, я уверен, не захочет оставаться на земле и быть неизменным вечность.
— Я, я докажу обратное.
— Каким образом?
— Я знаю, как сделать идеальный нейрокристалл. Если моя теория окажется верна, то рано или поздно на руках у меня будет такой кристалл. И его носитель сам скажет нам, чего хочет. Я думаю, даже Левченко не возражал бы против такого эксперимента. Я, я вообще считаю, что он поторопился с этим своим законом. А ведь просил я его — полгодика… Полгода активной научной работы — и запрет бы не понадобился!
В голосе Кривцова зазвучала обида, и Ро вновь узнал себя. Разве не так он говорил, когда очередная его задумка оказывалась на поверку ничего не стоящей?
Он посмотрел на Левченко и увидел грустную улыбку.
16. Бладхаунд
К ажурным воротам усадьбы Януша Бладхаунд подъехал несколько позже, чем собирался. Стогов уже был здесь. Бладхаунда, как обычно, поджидал один из учеников Януша. Этого рыжего мальчишку Бладхаунду уже видел — уж очень приметная шевелюра! — но имени не помнил. Мальчик тихим голосом доложил, что учитель с гостем в кабинете.
Януш запер дверь. Пришлось стучать.
— Блад? — спросил из-за двери голос Януша, и Бладхаунда, наконец, впустили.
Собака лежала на боку, вытянув лапы. Сочетание великолепно вылепленного собачьего тела с позой дешевой игрушки заставило Бладхаунда поморщиться. На столе Януша, аккуратно завернутый в несколько слоев прозрачной пленки, лежал нейрокристалл.
Януш волновался. Его худые бледные пальцы дрожали. Стогов потирал руки и улыбался.
— Блад… — сказал Януш. — Сядь… Подержи ее, пожалуйста.
Он бережно, будто живую, поднял собаку и положил на колени присевшему на стул Бладхаунду. Бладхаунд отметил мягкую шерсть, густой подшерсток и даже запах — характерный запах псины. Стогов превзошел себя.
Януш взял кристалл и распаковал его. Сделал глубокий вдох, унимая дрожь, и твердыми руками прошивщика распахнул крышку. Вставил нейрокристалл, закрепил в пазах. Провел рукой, будто прощаясь, и пальцы его на мгновение осветились алым. Застегнул чехол, надвинул крышку и прислушался.