Что касается самого собрания, то оно было проведено как милитаризованное сборище: гестаповцы, полицейские, военизированные мужские и женские отряды молодежи. Местного гауляйтера встречали криками «Хайль Гитлер!», оглушительно гремели барабаны. Краткая речь гауляйтера призывала к «новым испытаниям немецкого духа», к стоической выдержке перед любыми трудностями. Германия готовится к новому походу, выше знамя! — таков был смысл этих геббельсовских собраний.
Гитлеровцы начинают ущемлять наши корреспондентские права, не желая информировать нас о происходящих событиях. О некоторых «торжественных актах» в гитлеровской канцелярии геббельсовские чиновники извещают нас с явным опозданием, и мы фактически лишаемся возможности попасть туда. Мне отказали в поездке в Грецию, куда вместе с чиновниками министерства пропаганды отправлялась группа представителей иностранной прессы. Я решил высказать свое недовольство, а главное узнать, что ответят немцы. Вечером на пресс-конференции в частном разговоре сотрудник Геббельса Маурах сказал мне:
— Мы отправляем туда тех журналистов, которые опишут то, что они видели, в частности силу немецкого оружия. Американцы, например, обязательно будут писать. Вы же если и сообщите что-либо для своей печати, то все равно газеты ничего не дадут. Мест в машинах очень мало, и нам приходится ужиматься.
Мое замечание о том, что мы рассматриваем это как недружелюбный по отношению к нам шаг, не подействовало на немцев.
Из германской прессы исчезают статьи о германо-советской «дружбе», информация о жизни в СССР. Корреспонденции из Москвы немецких журналистов перестали появляться в печати. В начале марта 1941 года я как-то случайно встретил в Берлине московского корреспондента агентства ДНБ Шюле, с которым познакомился, еще находясь в Москве. На мой вопрос: «Почему вы ничего не пишете?» — он откровенно сказал:
— Мы пишем по-прежнему много, но нас не печатают. Я уже запрашивал агентство по этому поводу и вот теперь прибыл сюда выяснить все на месте. Мне кажется, что это является ответным мероприятием на молчание московских газет.
Заметно изменилось к нам отношение и со стороны хозяина дома Шуберта, который был расстроен складывающейся не в его пользу экономической обстановкой в стране.
С начала войны против Польши Шуберт открыл в первом этаже здания, в котором мы жили, магазин «Ковры и обои», где наряду с различного рода половиками, оконными занавесками продавались маскировочное полотно и черная бумага. Все эти товары после объявления затемнения в Берлине становились остродефицитными. Шуберт строил планы расширить это предприятие. Однако он обманулся в своих расчетах, не зная закона о подготовке к «тотальной войне», поглотившей не только людей, но и все внутренние ресурсы, в том числе всякого рода половики и занавески. Магазин Шуберта работал уже с перебоями из-за отсутствия товаров и был на грани краха.
В Шуберте в концентрированной форме выступали черты немецкого дельца с потрясающей привязанностью к разного рода формальностям. По договору, например, мы должны были платить Шуберту за квартиру 5-го числа каждого месяца вперед. Если 5-го числа наша домашняя работница не приносила Шуберту денег, то на следующий день мы получали от него по почте официальное напоминание, написанное на именном бланке Шуберта, начинавшееся словами: «Многоуважаемый господин»; далее Шуберт в вежливой форме просил не забыть произвести очередной взнос за квартиру. Письмо неизменно заканчивалось стереотипной фразой: «С полным почтением и уважением».
Отношения мои с Шубертом обострились в период английских бомбардировок Берлина. Всех жильцов дома Шуберт стремился вовлечь в строительство и оборудование бомбоубежища. Мне в конце концов пришлось уступить его домогательству и внести на это дело свыше 50 марок. «Бомбоубежище» оказалось маленьким полуподвальным помещением, вторую половину которого занимал портье со своей семьей. Раньше здесь хранился торговый архив Шуберта. Сначала Шуберт старался как-то создать уют в этом погребе: постелил в коридоре ковер, притащил стулья, а на кругленький столик поставил даже графин с коньяком на случай, если кому-нибудь станет дурно.
Для многих берлинцев первые ночи, проведенные в бомбоубежище, казались романтическими и почти безопасными. Утром многие хвастались по телефону своим знакомым из других городов тем, что им пришлось первыми увидеть «томми» над Берлином. Берлинцы верили, что наглости англичан будет быстро положен конец авиацией Геринга. Но за первыми ночами последовали многочисленные бессонные ночи. В Берлине появились убитые и раненые.
В апреле 1941 года англичане начали подвергать Берлин особенно разрушительным бомбардировкам, сбрасывая на город бомбы больших калибров — до 250 кг. Иногда к немецкой столице одновременно прорывалось 60—70 самолетов.
К этому времени романтика первой ночи в нашем убежище исчезла вместе с коньяком. Мы начали выражать Шуберту недовольство нашим «погребом», так как он явно был небезопасным. Деревянная дверь его наполовину выходила на улицу, и даже маленький осколок бомбы мог пробить ее. Мы даже нашли «союзника» в этом деле в лице какого-то барона, жившего над нами на четвертом этаже и приходившего, так же как и мы, в убежище. Это был средних лет человек, лысый, с бурбонским носом и бледным лицом. Мы были слишком разочарованы таким невнушительным видом носителя столь громкого титула. Может быть, на это влияла слишком прозаичная обстановка нашей с ним встречи, выглядевшая даже несколько комично — барон в бомбоубежище. Барон был явно обеспокоен своей судьбой в этом «мрачном гробу», как он называл шубертовский подвал.
Хозяин успокаивал нас тем, что железная дверь для убежища скоро будет им получена, так как органы власти уже собрали деньги на это. Но шубертовской мечте так и не пришлось осуществиться. Несколько времени спустя распоряжением властей у дома Шуберта была снята железная решетка и выломаны железные ставни. К нашему огорчению, фрау Шуберт вскоре забрала из убежища даже стулья, и мы должны были во время налетов или стоя коротать время, или тащить сюда свои стулья из квартиры.
Мы начали подсмеиваться над Шубертом. Его раздражало наше приподнятое настроение, когда англичане усердствовали в бомбежке Берлина. Но особенно он выходил из себя, когда я после тяжелых раскатов от взрыва снарядов выходил из убежища на улицу, чтобы посмотреть, где возникли пожары. Он ссылался на полицейские предписания, запрещающие находиться на улице во время тревоги, и не хотел выпускать меня. Я же ссылался на права журналиста появляться всюду и везде.
Шуберты стали к нам еще более придирчивыми и требовательными: приставали к нашей домашней работнице с жалобами на то, что якобы мы не закрываем уличную дверь на ключ после ухода вечерами из дома, что они больше не могут переносить вечно стучащего телетайпа, что плата за квартиру слишком мала и т. д. Очевидно, содержание в доме советских жильцов становилось для них рискованным.
Как грибы после теплого дождя, в Германии стали возникать различные общества по изучению Востока. Появились многочисленные журналы вроде «Восточная экономика», «Восточное право», «Восточная природа», «Восточная культура». Всей этой деятельностью по «изучению Востока Европы» руководила центральная организация — «восточное бюро» под руководством Альфреда Розенберга. Такой интерес к славянским странам нельзя было объяснить пробуждением «научных страстей» у гитлеровских геополитиков. Это было началом активной подготовки кадров для освоения богатств Восточной Европы.
Однажды с одним работником посольства мы попали на вечер в «восточное бюро» на Курфюрстенштрассе, Здесь мы встретили группу немецких офицеров, редакторов журналов и газет, большое число прибалтийских немцев. Нам бросились в глаза выставленные в зале советские книги о жизни в СССР и среди них пять-семь экземпляров только что вышедшего тома БСЭ, посвященного СССР. Мы видели, как за многими столиками немцы внимательно изучали содержащиеся в томе БСЭ карты размещения полезных ископаемых СССР, сети железных дорог. Гитлеровцы открыто высказывали нам свое восхищение таким «богатым, всеохватывающим изданием».