Мне тоже досталось, будь здоров. Меня первого от люминатора оттащили, подмяли под себя и давай лупцевать, да с такой лютостью, словно это я втравил всех в эту историю. Отбиваясь, я плевался, кусался, потом вспомнил о ноже, но тут же одумался: стоит мне пустить его в ход, как и другие мигом свои ножи повытаскивают, и что тогда будет? Перережем друг друга и ни до какой работы не доедем. Я услыхал, что Карлос меня зовет, и, рванулся к нему, но вдруг люк открылся, свет карманного фонаря зашарил по нашим лицам, и чей-то голос заорал:
— Silence, silence![17]
Одновременно из отверстия на нас нацелились два автоматных дула. Матрос в тельняшке спустился в трюм и зашлепал босыми ногами по воде к люминаторам, с трудом задраил их и сказал, что подходим к берегу — уже огни Рабата видны — и чтоб теперь сидеть тихо, а то нагрянет полиция, тогда пиши пропало.
Вдруг один из наших завопил и бросился на матроса. Я еле успел его перехватить — повалил и давай колотить об стенку, откуда только силы взялись. Не знаю, сколько раз я его об эту стенку вдарил, но только он под конец мешком свалился, видать, обеспамятел. Сеньору иностранцу (он, как всегда, был тут как тут) по душе пришлась моя смелость: он велел мне подняться наверх и сидеть у открытого люка с пистолетом. Вид у нас у всех был отчаянный: одежда изодрана, морды расквашены. У меня была разбита голова, и кровь никак не унималась, я все вытирал ее руками, и руки у меня тоже были все в крови.
Вернулся матрос с пресной водой. Все напились, а потом нам выдали по куску хлеба с колбасой, хотя мало кто мог есть: всем еще муторно было после качки. Рассвело, и в трюме посветлело. Море угомонилось, а вместе с ним и люди затихли, всех стало клонить в сон, и вскоре все уже храпели вповалку на полу. Я сидел наверху у раскрытого люка, но даже туда доходила вонь из трюма: воняло потом, блевотиной, мочой и еще черт знает чем.
Я попросился выйти на палубу и там отдышался на свежем воздухе, смыл с головы и рук кровь и стал глазеть на горы: они все приближались и приближались. «Работа и женщины», — повторял я про себя. Рулевой сделал мне знак спуститься в трюм. Я с неохотой повиновался, Все же на душе у меня стало легче: я верил, что начинаю новую жизнь, теперь уже взаправду новую, на новом месте, с новыми людьми. А когда-нибудь я ворочусь на родину и заговорю на чужом языке, и никто — ни Курчавый, ни Тереза — не поймет ни словечка. Очень мне тогда про это мечталось. Верно, здорово хотелось всем доказать, что и я чего-то стою…
Солнце уже вовсю шпарило, когда мы высадились в укромном месте на песчаном берегу. Перед нами была чужая земля, и она так была непохожа на нашу! И деревья здесь были не такие, как у нас, и листва на них не такая, и море другое — синее-синее, я такого сроду не видывал. Высадились мы все одиннадцать, с нами сеньор иностранец и еще какой-то тип в хаки и берете с кокардой, говорил он по-нашему. Он-то и приказал нам идти по тропинке до шоссе, а там по шоссе до города. Они, мол, с сеньором будут ждать нас у въезда в город, а сейчас они поедут вперед: нужно распорядиться насчет помещения, где мы будем жить, пока не устроимся. Они меня вроде выделяли из прочих, даже пистолет мне доверили, ну я и осмелился спросить у этого, в хаки, когда, значит, мы к работе приступим. Он похлопал меня по плечу и сказал, что работать мы начнем очень скоро, может быть, даже сегодня, а меня похвалил: «Ты, говорит, храбрый парень, нам как раз такие нужны». Очень я его похвалой загордился, и даже лицо его мне сразу стало нравиться: загорелое такое, с черными усиками, и кончики усов кверху закручены. «Ну, думаю, мое дело на мази, с этим сеньором мы уже, можно сказать, поладили. Верно, он будет меня спрашивать, на какую я хочу работу, пожалуй, стоит похлопотать, чтоб меня определили на механика учиться. Эта работа как раз по мне: и жалованье хорошее, и рабочий день всего-навсего восемь часов».
Они сели в автомобиль, машина тронулась и в один миг исчезла из глаз. А мы двинулись пешим ходом, вытянувшись в цепочку. На пути повстречался нам человек, до того смуглый, аж черный, на голове вроде полотенце навернуто, рубаха драная и штаны тоже все в дырах. Один из наших заговорил с ним, и он чего-то залопотал в ответ, да так чудно-чудно, мы прямо покатились со смеху.
— Это Африка, — пояснил нам наш товарищ, — Марокко. Мы недалеко от Рабата находимся.
Я в шутку полюбопытствовал, неужто он все это узнал от этого черномазого с полотенцем на голове? И опять все расхохотались.
Только скоро не до смеху нам сделалось. Сразу за поворотом мы увидели крытый грузовик; двое солдат, соскочив с него, направлялись к нам. Мы, понятно, струхнули и замедлили шаг. Не дать ли тягу? Да только куда побежишь? Пароход небось давно отчалил, а сеньор иностранец с этим парнем в хаки (он симпатяга, по лицу видать) ждут нас у въезда в город, да им поди тоже не с руки за нас вступаться… А эти двое уже подходят, наставив на нас свои чудные тупорылые винтовки.
— Ох, братцы, не иначе, это полиция, пропали мы! — зашептал тот парень, что разговаривал с марокканцем.
Но я ему не поверил, вышел из цепочки и побежал солдатам навстречу. Подбежав, я принялся им толковать, что нас, мол, ждут, и все прочее, но они, не дослушав, велели мне садиться в кузов и все наши тоже туда забрались. Только один парень, тот самый, что сидел в трюме в углу и, похоже, ревел всю дорогу, а потом плелся сзади всех, вдруг рванулся и побежал как ошалелый куда-то в сторону от дороги. Далеко он не убежал: солдаты тут же прошили его автоматной очередью, и он упал вниз лицом, потом еще раз приподнялся на локте и снова упал и теперь уже лежал без движения, уткнувшись в землю, будто слушал, что шептала ему земля.
Потом солдаты влезли в кузов, опустили брезентовый верх, и грузовик покатил по дороге — он увозил нас все дальше, неизвестно куда. Карлос в страхе таращил на меня глаза и повторял, что он теперь и вовсе не понимает, куда мы попали и что с нами будет. Я, как мог, утешал его: мол, не надо падать духом, все обойдется, а что с этим малым такое стряслось, так он сам виноват — дернула его нелегкая бежать, и куда побежал, спрашивается.
Похоже было, что мы ехали по улицам большого города; я услыхал, как кто-то играл на флейте и пел. Но здесь, на чужой стороне, ни флейта, ни песня ничего нам не говорили, а спросить было некого — солдат я расспрашивать боялся. Машина вовсю сигналила, вокруг шумела толпа. Я догадался, что мы выезжаем из города, и все наши тоже догадались. Страх мой вдруг как рукой сняло, может, оттого, что солдат, который подстрелил бедного парня, теперь улыбался нам и насвистывал какую-то песенку. Часы свои я вытаскивать боялся и все прикидывал наугад, сколько мы так будем ехать. Часа два, пожалуй, мы катили, и наконец грузовик остановился. Тут я увидел, что из кабины вылезает мой знакомец в хаки (я вспомнил, как он назвал меня храбрым парнем), и говорю Карлосу:
— Вот видишь, и он здесь, значит, все идет как по маслу, а ты еще сомневался…
— А где же наша работа? — спросил он меня. — Тут кругом одна солдатня.
Я подумал, что, может, нас привезли строить форт, и поспешил сказать про это Карлосу:
— А где форт, там и солдаты, сам должен понимать.
Мы вылезли из грузовика и стали разглядывать солдат в беретах и белых альпаргатах. Потом нас отвели во внутренний двор и оттуда выкликали одного за другим по тому списку, в который нас записали еще на пароходе. Какой-то солдатик, коротышка вроде меня, только здорово черный, начал для потехи приплясывать и напевать тонким бабьим голосом: «Эй, красотка…» Я подошел к нему, обнял его за плечи — не ахти как я жаждал с ним обниматься, да надо же было подбодрить Карлоса и всех остальных — и начал ему подтягивать. Но тут как раз меня вызвали (понятно, выкликнули не меня, а Жеронимо Арренегу, поскольку я его именем назвался). Я прямо чуть не бегом побежал: так мне не терпелось узнать, какую мне дадут работу.
17
Молчать, молчать! (франц.).