Братья Арренега тут же взяли Сидро в оборот и велели ему не валять дурака и брать по пять тостанов за каждое письмо — и ничуть это не дорого, любой безмозглый писарь и тот не возьмет дешевле. Ведь всякому охота послать домой весточку. Вот разве только батрачки из Глории не просили его о письмах: видно, не успевали соскучиться по дому за три недели, да еще, верно, потому, что их подружки там, в деревне, на прощанье дарили им разные подарки на память — букетики полевых цветов, завернутые в платки, на которых подружки собственными руками вышивали тексты песен, а то и зашивали горсть леденцов — их надлежало съесть всем вместе по возвращении с полевых работ на празднике в Ларго-де-Пиньеран. Вот там была музыка так уж музыка! Этот рыжий писака никогда небось и не слыхивал таких песен!
А староста все никак не мог успокоиться. Он не уставал злобно пережевывать обиду, нанесенную ему управляющим, и дал себе клятву поквитаться с ним, как только приедет хозяин. Нельзя допустить, чтоб эти мошенники путались с девчонками из его артели. Пусть хороводятся с разными бесстыжими девками и распутными бабами себе под пару.
Нельзя сказать, что он был злым человеком, этот Кривой Жозе, хотя шрам через левый глаз придавал его острому, с мелкими чертами лицу недоброе выражение. Голос тоже его не красил: концы слов староста со скрежетом выплевывал, словно это были камни, каким-то образом попавшие к нему в рот. Но, грубый со всеми, он начисто пасовал перед своей дочкой, девчонкой с озорными глазами и таким большим ртом, что его так и хотелось ушить парочкой поцелуев. Сидро уже успел приударить за ней, и девчонка, Касилда ее звали, благосклонно отнеслась к его авансам; она даже согласилась получить от него письмо. Делать нечего, пришлось Сидро выпросить листок бумаги и сочинить ей на досуге письмецо.
«Лучше синица в руках, чем журавль в небе», — ответил бы Сидро теперь, если б его спросили, какого черта он торчит здесь. Он поклялся отомстить отцу Касилды, и девчонка с ним заодно: она ненавидит отца — Кривой Жозе совсем замытарил ее мать из-за этой стервы Палмиры, вертлявой, с пышной грудью бабенки, самой видной в артели.
— То-то отец скроит рожу, — радовалась Касилда, перемигиваясь с рыжим музыкантом.
И Сидро, сочиняя ей вечером письмо, старался писать как можно красивее, хотя свет лампы, которую старший Арренега еле держал в уставшей руке, плясал перед его глазами. В писании писем старший Арренега был его постоянным компаньоном: он покупал керосин для лампы и подыскивал Сидро клиентов. Доходы они делили пополам.
В конце недели, пожалуй, можно будет и одеяло купить. Тебе повезло, в добрый час ты сюда нанялся. Ты думаешь, они взаправду соберут для меня по пять тостанов?
— А то как же? — Жеронимо улыбнулся и хитро подмигнул ему. — Я сам пойду за одеялом для тебя в Самору, заодно прихвачу с собой эту худышку в желтой кофте.
Глава четвертая
Компаньон Иуды
Когда Кривой Жозе, размахивая письмом, появился за обедом, весь сотрясаясь от ярости, точно в него бес вселился, Сидро был готов провалиться сквозь землю.
— Вот полюбуйтесь на этого шалопая! Молоко еще на губах не обсохло, ни кола ни двора, а туда же — сбивает с пути честную девушку, дочь достойных родителей, — орал староста, тыча письмо прямо в лицо парню, точно намереваясь заставить его проглотить исписанный листок.
Сидро залился краской, и лицо его сравнялось цветом с волосами — от стыда и гнева; ох и чесались же у него руки — так бы и пырнул старосту ножом в брюхо! А тот, видя, что парень молчит, решил, что он струсил, и еще пуще разошелся:
— Чтобы мне сгореть, чтобы от меня даже золы не осталось, ежели я девчонку не обрею наголо, как чумную, коли она еще хоть раз на тебя взглянет! На мое добро заришься? Не про таких оно бродяг, понял?
Здесь Жеронимо Арренега, не вытерпев, мягко остановил разбушевавшегося старосту:
— Послушайте, почему бы вам не поговорить с Камоэнсом?
— С кем? Что ты мелешь?
— Не трогайте вы парня, за ради бога…
— Нет, ты мне скажи, с кем это я говорить должен?
— С Камоэнсом, — отрезал Сидро, оправившийся наконец от первоначальной растерянности.
Вне себя от бешенства, староста швырнул письмо на землю и стал яростно топтать его ногами, как будто пытался растоптать позор, которому его подвергли на глазах у всей артели.
— Вы слышите, куда он меня посылает? Ах ты проходимец этакий! Ну погоди, окоротят тебе язык твой змеиный! Я тебе покажу Камоэнса! Сегодня же доложу хозяину, куда ты меня послал, негодяй! Чтоб мне дотла сгореть, коли не доложу!
Сидро не отвечал на ругательства Кривого Жозе, но, ободряемый улыбками Арренеги, продолжал с вызовом смотреть своему недругу прямо в глаза.
— А кто вам сказал, что это письмо вашей дочке писано? — вдруг нашелся Жеронимо.
— Вот-вот, кто это вам сказал? — эхом поддержал приятеля Сидро.
— А оно у ней в кармане было. И разве не ты его писал, ну говори, разве не ты?
— А ежели и я, так что с того? Может, она просто подобрала чужое письмо. Разве там есть ее имя?
— Ты мне зубы не заговаривай. К дьяволу его, это письмо! Ты мне лучше скажи, куда ты меня послал, иль ты и тут будешь выкручиваться?
— Да что он вам такого сказал? Что вы к нему прицепились? — тщетно пытался урезонить старосту Арренега.
Но тут появился управляющий. Кривой Жозе настоял-таки, чтобы тот вмешался, — мол, доколе мирволить этому дебоширу, который позволяет себе измываться над почтенным отцом семейства?
Управляющий, слушая сетования старосты, думал про себя: «Спору нет, Кривой Жозе сам изрядная язва, вечно он всех честит, но только ежели старостам не пособлять друг дружке да не держаться заодно, разве они справятся с этим оголтелым сбродом? К тому же этот музыкантишка водит компанию с братьями Арренега, а те — жулики известные, и коли бы мир устроен был по справедливости, они давно угодили бы на каторгу».
Управляющий и без того был зол: утром приехал хозяин толковать об урожае (дела шли из рук вон плохо, самое большее наберется сам-семь), а тут еще возись с этими бузотерами — поневоле голова кругом пойдет, А хуже всего то, что сюда замешались братья Арренега. По правде сказать, он предпочел бы с ними не связываться, ведь они, дьяволы, разнесут эту историю по всей Лезирии.
Тут кое-кто из батраков смекнул, что с управляющим шутки плохи, и у Кривого Жозе сразу нашлись заступники: негоже, мол, мальчишке-молокососу так разговаривать со старостой.
Разумеется, похвального тут было мало, и управляющий здорово их отчитал. Сидро и самого совесть мучила, и он уж было собрался идти к старосте с повинной, да испугался, что проклятое заикание опять его подведет. Арренега, тот стоял на своем и начисто отрицал их вину:
— Можете жаловаться хозяину сколько угодно, а только виноват староста, и все тут. И пусть меня выгонят вон, я и сам здесь больше ни часа не останусь.
Управляющий даже опешил от его натиска и в растерянности пробормотал:
— Ну хорошо, хорошо, а что это за Камоэнс, про которого вы тут все поминали?
Во всех трех артелях толковали об этом таинственном Камоэнсе, и все терялись в догадках, кто бы это мог быть? Сошлись на том, что это, верно, какая-нибудь шутка, не иначе как Арренега просто всем морочил голову.
Едва парни предстали перед хозяином Агостиньо Серра, тот обратился к Рыжику:
— Ты, парень, не сын ли будешь Кукурузному Початку?
— Да, я его сын, хозяин, — ответил Сидро, просияв.
— То-то я смотрю, больно ты похож на него, прямо вылитый. Покойник не дурак был выпить, но уж по части лошадей второго такого не сыскать. Ну, так с чем же ты ко мне пожаловал?
Потерпевший староста пустился было в объяснения, но Агостиньо Серра, поморщившись, остановил его, недовольный его вмешательством. Кривой Жозе от злости аж побелел, но сдержался и промолчал. А хозяин опять к Рыжику:
— Ну, парень, рассказывай, в чем дело.
Сидро, по своему обыкновению с трудом проталкивая слова, — каждое выскакивало, как пробка из бутылки, когда ее штопором открываешь, — начал, что, дескать, все просили его письма писать; кто о чем просил, про то он и писал, а потом староста нашел у своей дочки в кармане письмо и давай поносить его, Сидро, по-всякому, мол, не иначе как это он, такой-сякой, ей письмо написал.