— А ты, Жозе, дочку что, в монашки прочишь?
— Никак нет, сеньор, — забормотал староста, уже пожалев, что ввязался в эту историю (ясно как божий день, что хозяин защищает этих проходимцев). — Но она у меня еще совсем девчонка…
Тут в разговор вмешался управляющий, ему не терпелось напомнить о самом главном: письмо — это пустяки, а вот пусть расскажет, куда он послал Жозе, про какого это Камоэнса он здесь плел?
— Это я сказал про Камоэнса, а не он, — не выдержал Арренега.
Тут Агостиньо Серра разразился таким громовым хохотом, что староста и управляющий в испуге вытаращили на него глаза: уже не рехнулся ли он? Сидро, осмелев, расплылся в лукавой усмешке. Управляющий, не желая отстать от хозяина, тоже захихикал, и только староста стоял весь бледный: ишь разошелся, думал он вне себя от бешенства, да лучше б он мне в лицо наплевал, чем выставлять на посмешище перед этими щенками.
Наконец хозяин успокоился и велел парням идти, так и не придумав, чем решить этот спор. Староста с управляющим твердили свое: парней нужно наказать, да построже, чтоб другим не повадно было.
— Но послушайте!.. Надо же все-таки понимать. Камоэнс — это такая статуя в Лиссабоне. («Будто я не знал об этом», — подумал про себя управляющий.) Ребята, видно, просто дурака валяли.
— Вам, хозяин, ясное дело, лучше знать, как это все уладить, — артачился староста. — А только ежели вы их не накажете, то пусть я сгорю дотла, пусть от меня даже золы не останется, коли я стану у вас работать. Вы сами видите, как они расходятся, чуть только отпустишь вожжи. Камоэнс или кто он там есть, пусть он будет статуя или что другое, а народу-то одно важно: мол, этим молодцам все с рук сходит… Сегодня они старосту посылают невесть куда, а завтра поди и кого другого… С души меня воротит от этих бездельников, которые в страдную пору перво-наперво танцы-плясы затевают.
— Да, да, староста прав, — согласно закивал управляющий.
Агостиньо Серра задумался, потом приказал вернуть парней. Притворившись рассерженным, он выбранил их, пообещав, что, в случае если они еще раз надерзят старосте либо управляющему, он вызовет стражников, и пусть тогда с ними поступают по закону.
Жеронимо Арренега, ошеломленный таким оборотом дела, раскрыл было рот, чтобы продолжить свои оправдания, но хозяин строго прикрикнул на него: он не желает больше ничего слушать. Пусть при расчете с них удержат по два четверика зерна, и чтоб больше об этом ни словечка, а то он им пропишет, И чтоб свары больше не затевать. Пора уже научиться вести себя пристойно. И он выпроводил их, пригрозив, что в другой раз они так дешево не отделаются.
Когда парни ушли, Агостиньо Серра, чувствуя, что поступил несправедливо, накинулся на управляющего:
— Должен сказать тебе, что ты — осел, а твой Жозе — вдвойне осел. Сегодня вы меня вынудили стать на вашу сторону, хотя и не по совести это было, но больше на меня не рассчитывайте. Оставьте-ка лучше ребят в покое. Да когда молотьба начнется, смотри пристрой их на работу повыгодней, чтобы возместить им этот несчастный штраф.
— Слушаюсь, сеньор.
— Можешь идти… — И уже спокойным тоном: — Ну как прикидываешь: по скольку соберем?
— Да от силы сам-семь, пожалуй, будет.
— Так я и думал. Только помни, если кто спрашивать будет про наши виды на урожай, ты говори, что ожидаем, мол, сам-двенадцать, а то и больше. Пусть хоть никто зубы не скалит над эдакой скудостью.
Наказанным обычно плохо спится, особенно таким неуемным, как Арренега: всякие мысли их одолевают. Фантазия Арренеги была неистощима.
— Если бы ты только захотел, Сидро…
Ну конечно, он хочет. Сидро давно уже был во всем согласен с Жеронимо Арренегой. Кто бы еще стал так с ним нянчиться и учить его уму-разуму. С таким не пропадешь, «В какую бы историю ты ни влип, — наставлял его Арренега, — нипочем не теряй головы. Поначалу всегда кажется — погиб, а глядишь, и вывернулся. Нам с тобой терять нечего, ни кола у нас, ни двора, зато и спроса никакого. Каждому свое, я так считаю…»
— Если б ты только захотел, Сидро, мы могли с тобой сколотить, ну, вроде товарищества, что ли. Ты ведь знаешь, я говорить горазд, мало кто меня переговорить сумеет. А ты писать мастер. Вот мы бы и орудовали на пару. Как мы с тобой письма-то сочиняли? Ты, бывало, одно придумаешь, я — другое.
Ну конечно, он согласен, он давно уже был во всем заодно с Жеронимо Арренегой.
— Ты умеешь играть на губной гармонике, а я знаю, где народ любит повеселиться. Я пойду вперед и всем стану говорить, что, мол, такого музыканта ни в Лезирии, ни в Шарнеке еще не слыхивали. И это святая правда — не наступи мне слон на ухо, непременно бы к тебе на выучку пошел. Ну вот, значит, я про тебя им расскажу, а они, ясное дело, станут меня упрашивать, чтобы я тебя привел. Глядишь, пять, а то и поболе милрейс и огребем. И на жратву и на выпивку хватит. Ну как, по рукам?
— Только уговор — лошадей красть меня не подбивай.
— Да не буду, не буду, я и сам вижу, нет у тебя нужной сноровки. Не беда, как-нибудь в одиночку управлюсь, тебе только и делов будет — меня до места проводить, а то ведь одному-то дорога вдвое длиннее кажется. А потом сиди себе и меня дожидайся, все прочее — это уж моя забота.
— А выручку пополам?
— А то как же, приятель. Я ж тебе говорю, у нас будет товарищество во всем. Коли я себе подружку заведу, так и тебе непременно найдем девчонку. И даже, если хочешь, можно найти сразу двух, а ты из них себе выберешь, какая тебе больше приглянется, я и словечка против не скажу. Ты когда-нибудь карты в руках держал?
— Да разика два приходилось.
— Ну вот, значит, можно будет их в карты разыграть — кому какая достанется. Только уж, чур, не кривиться, ежели не ту выиграешь. С друзей и спрос вдвое, А ловко я тебе одеяло спроворил? Ну скажи, разве плохое у тебя одеяло?
— Да небось ты новое-то себе забрал, а мне отдал свое старое, — робко возразил Сидро.
— Так что с того? А кто его, новое-то, покупал? Ну, ладно, раз уж у нас товарищество, будем покрываться им по очереди, неделю ты, неделю я.
Сидро просиял.
— Хочешь, возьми его на эту ночь себе. Вот так и будем во всем. Ежели кто из нас лихорадку подцепит, другой его выходит. А коли я, не ровен час, угожу за решетку, ты не трусь, я тебя не выдам. А ты мне табак будешь носить.
— Ты думаешь, тебя могут посадить в тюрьму?
— Тюрьмы, брат, строят для людей, и, как говорится, от тюрьмы да от сумы не отрекайся. Слыхал, чем хозяин-то нам грозил?
— Неужто он и вправду хотел вызвать стражников? А еще говорил, что я вылитый отец, и все такое…
— А от чего твой отец помер?
— Лошадь его зашибла.
— А моего ножом пырнули…
— Страшно как — помереть от ножа! — Сидро даже весь передернулся от ужаса. — А ты мог бы кого-нибудь убить?
— Почем я знаю. Всякое может приключиться. Смерти-то я не боюсь, а вот только неохота лежать в земле без упаковки. Пусть хоть какой-никакой гроб в четыре доски да букетик цветов… Что смерть! Человек либо сам убивает, либо его убивают.
— Ну, в таких делах я тебе не товарищ. Я раз голубя пришиб, так у меня но сей день рука ноет. И ведь и пришиб-то его ненароком.
Оба замолчали. С поля доносилось пение женщин.
— Если ты хочешь…
Ну конечно, он хочет. Сидро давно был во всем согласен с Жеронимо Арренегой.
— Если ты хочешь, мы в конце недели купим пару ботинок на двоих. А по воскресеньям будем по очереди в них щеголять.
Сидро просиял. Приложив ступню к ступне, они принялись измерять свои ноги, и оба заливались смехом.
— Твои побольше будут, — сказал Рыжик.
— Коли так, придется купить на меня, а подойдет твой черед их обувать, так ты напихаешь внутрь бумаги, чтоб они у тебя на ногах не болтались. Мне-то ведь твой размер и вовсе не подойдет. А перед тем как на вечеринку идти, мы их в карты будем разыгрывать, кто выиграл, тому в новых ботинках щеголять. Здорово я придумал, правда? Я так считаю: друзья промеж собой завсегда поладят.