Он не успел договорить, она уже плакала. Слезы текли по ее лицу как настоящие, может быть даже соленые на вкус.
Нестор не мог на это смотреть. Он обнял ее за плечи, гладил по волосам, утешая.
– Ничего, – говорил, – мы поднимемся наверх. Сейчас мы поднимемся наверх, и сразу все вспомним. Потому что я тоже почти ничего не помню, пока я здесь. Я даже не знаю, я сомневаюсь иногда, жив ли я еще здесь, в этом странном месте.
– Если ты не жив, то, наверное, и мы все тоже. – Она попыталась улыбнуться сквозь слезы.
– Все будет хорошо, – сказал Нестор, но уже видел впереди знакомые лица – розовые, под козырьками фуражек.
Взяли, как всегда, под руки, повели, а Настя оказалась по другую сторону турникетов.
Она кричала оттуда и махала белым платочком.
– Я вернусь! – крикнул Нестор в ответ. – Я скоро вернусь!
Чтоб видеть его, она подпрыгивала, на несколько мгновений зависая в воздухе как балерина, но Нестор опустился уже глубоко и перестал видеть тех, которые были наверху.
– Ты уверен, что это будет скоро? – послышался голос. Это был Боб.
– Ты здесь? – спросил Нестор.
– Присядем перед дорогой, она будет длинная, – сказал Боб и сел на ступеньку.
41
За дверью был туннель, за туннелем – дверь. И так много раз.
Но идти было проще, чем когда-то прежде. Спасибо Ивану – не нужно было ни проходить сквозь стену, ни пересекать движущиеся ленты эскалаторов и разделяющие их балюстрады.
Все туннели были одинаковы, и Нестор, проходя, доставал свой кривой фломастер и помечал стены крестиком или кружочком. Чтобы знать, если они начнут ходить кругами.
– Мне кажется, – сказал Боб, – это у тебя все равно как отмечать путь по реке, ставя зарубки на борту лодки или крестики вилами по воде.
После этого Нестор стал чертить вместо кружочков птички, а вместо крестиков – галочки.
Иногда Боб вынимал у него из руки кривой фломастер и от сердца рисовал на стене большую матерную букву.
И вот, на стене очередного туннеля Нестор увидел все нарисованные им прежде птички и галочки, а матерные буквы сложились в большое красивое слово.
Нестор смотрел: это были буквы, это была стена, и буквы были отдельно от стены, на которой были нарисованы, и ясно было, что они всегда были отдельно.
Боб прав был насчет зарубок на борту лодки, и еще более прав, говоря о воде и вилах.
– Кровь отдельно, мозги отдельно, – пробормотал вдруг топорик Родион со своего места подмышкой и заворочался.
Нестор посмотрел по направлению его взгляда и увидел, что сверху по эскалаторам (все четыре дружно работали вниз) спускаются старухи в черном. У каждой была тряпка, которой она вела по своей полосе, стирая где пыль, где грязь, а где – нарисованные прежде слова и знаки, которые разбегались из-под наезжающей на них тряпки, словно собаки из-под ножа бульдозера.
У одной старухи, самой высокой и черной, была коса на плече. Хищный зловещий блеск витал над лезвием.
«Не на мою ли шею заточена эта секира?» – думал Нестор.
«Может, это конец, – думал он, – но хорош ли будет такой конец?»
Конечно, Родион рвался в бой, и кюкель, как всегда, был за пазухой, да и Борис, которого звали Боб, был готов пригодиться со своим гвоздем в сапоге. Но Нестор медлил обратиться за помощью.
Может быть, секира по шее – это выход? И следует уступить, склонить перед ней голову, принять как неизбежное? Но повлечет ли за собой отсечение головы во сне пробуждение в реальном мире или за ним последует продолжение знакомого сна с какой-то переменой обстановки – что можно будет назвать в некотором роде реинкарнацией?
«Нет, не хочу», – подумал Нестор, и лезвие косы изогнулось, стало короче. Теперь это была клюка, крюковатая палка, мгновенье еще – это был зонтик в руке, мгновенье другое – поднятая над головой шварная мибра.
Нестор пошевелил бровями, и части слов встали в правильный порядок – не шварная мибра, а опущенная к ноге мирная швабра.
Но хищный блеск секирного лезвия все еще витал над головами, пока не прилепился, наконец, к лезвию ножа, который Боб не успел еще вернуть в его место за голенищем.
42
У Бориса, которого звали Боб, был сапог на ноге, в сапоге был гвоздь, а за голенищем сапога – нож.
Нестор опасался насчет этого ножа, потому что ружье, как известно, один раз само стреляет, особенно если висит на стене, ну и нож, как тоже оружие, не должен остаться без дела.
А этот нож с прямым узким лезвием (а иногда – изогнутым в виде саблезубого когтя) и желобком для стока крови явно был способен на что-то большее, чем протыкание булочек с маком.
Конечно, об этих мелочах не стоило беспокоиться, но с тех пор как хищный блеск черной секиры приземлился на его – ножа – лезвии, опасения Нестора обрели реальную силу.
Поэтому Нестор чувствовал себя неуютно, когда Борис, которого звали Боб, со своим ножом оказывался у него за спиной, а это случалось. Нельзя сказать, что Нестор не доверял Борису, но нож и сам по себе мог быть способен на действие.
Нестор думал о ноже, и вокруг ножа, и около, а Борис, которого звали Боб, шел прямо впритык за его спиной. Нестору начинало казаться, что нож, о котором он думал, уже вышел из своего места за голенищем, как месяц из тумана, и, намечая место удара, колет его то в шею, то в спину между лопатками.
– А как поживает твой нож саблезубого вида? – спросил, наконец, Нестор, обернувшись.
– Вообще-то он у меня как штык прямой молодец, – сказал Боб.
– У меня был знакомый топорик, – сказал Нестор, – и он был заточен исключительно под старушек. Как увидит старушку, так хлебом не корми. Силой приходилось удерживать.
– Бывает, – равнодушно произнес Боб.
– А твоего молодца не приходится ли в какие-то моменты жизни удерживать силой? – поинтересовался Нестор.
– Не знаю, – сказал Боб, – мы как бы еще мало знакомы. Но всякий клинок должен получать иногда свой стакан крови.
– Стакан, это не слишком ли много?
– Пусть будет полстакана, если от сердца.
– А с какого сердца он это получит, если нас рядом с ним только двое? – осторожно поинтересовался Нестор.
– Можно спросить у него самого, – Боб положил нож на пол и раскрутил, как играют в бутылочку.
– И что же, мне зарезаться этим ножом, если он на меня покажет? – Нестор смотрел, как крутится нож на полу.
– Пока еще не показал, – спокойно возразил Боб.
Нож крутился долго и остановился острием против двери.
– То, что ему нужно – это там, – сказал Боб.
– Там такой же в точности туннель, как и здесь, мы проходили это тысячу раз, – сказал Нестор.
– Дверь, может быть, та же самая, – поправил его Боб, – но за дверью может быть что-то другое.
Они открыли дверь, за дверью было темно.
43
– Как это получается, – спрашивал Нестор, – что невысказанное желание этого молодца исполняется немедленно и сразу? И когда Иванушка, козлик, захотел сделать путь через эскалаторы удобным, то тут же получил, что хотел. А я сорок раз попадаю в один и тот же туннель и не могу продвинуться дальше. Хотя по всей сути я должен являться богом в этом маленьком мире, ведь так? И мои желания должны быть на первом месте.
– Но согласись, что желания этих двоих являются тоже и твоими желаниями, по крайней мере направлены в ту же сторону, – сказал человек в шляпе.
– Чтобы я желал оказаться в этой темной дыре, из которой нет выхода?
– Ты ведь хотел, наверное, сдвинуться с мертвой точки, вот и сдвинулся. А что света нет, так мы и без него видим то, что хотим видеть. Зато здесь есть крысы. – Человек выбросил руку с ножом вперед, где мелькнула неясная тень, темная в темном. Раздался писк. Боб – это был он – стряхнул тушку с клинка и вернул молодца на место.
– А выход отсюда там же, где вход, – сказал он. Теперь это был человек в шляпе. В темноте тот, кто сидел рядом с Нестором, мог казаться и тем и этим.