— Здесь ребенок! — воскликнула мама, указывая на меня.
— Только не при ребенке! — Монсеньер снова ожил и сразу изменил тему разговора: — Ну, а как ты, Джек? Здоров? Сможешь завтра работать?
Отец взглянул на маму.
— Знаю, о таких вещах полагается просить заранее, — продолжал священник. — Но ты сам понимаешь, я в безвыходном положении. Одна надежда на тебя, Джек.
— Он еще не совсем здоров, монсеньер, — сказала мама.
— Знаю, миссис Харган. Но если он все-таки сможет, — его щеки затряслись от неподдельного волнения, — я буду его должником по гроб жизни. Ну, Джек?
— Завтра я буду в школе, — сказал отец.
— Вот и прекрасно. Прекрасно. Значит, все образовалось. — Он повернулся к О’Флаэрти: — Едем, Франк?
— Вы подвезете меня в полицию или мне идти пешком? — упрямо стоял на своем О’Флаэрти.
— Что ты посоветуешь, Джек? Как ему, по-твоему, поступить? — Левый глаз монсеньера снова затрепетал, губы сжались.
Отец посмотрел на него, потом перевел взгляд на О’Флаэрти. Наконец сказал:
— Послушайся священника, Фрэнк. Это лучшее, что ты можешь сделать.
На лице монсеньера засияла благодарная улыбка.
— Вот что мы с вами сделаем, — сказал он О’Флаэрти. — Сначала поедем в город. Да. Там зайдем в церковный дом и вместе выпьем. И все как следует обсудим. Идет? Ну и прекрасно. Прекрасно. Значит, решено. Первым делом — выпить в церковном доме. — Он подтолкнул О’Флаэрти к выходу и бросил через плечо: — Завтра я снова приеду, Джек, приветствовать твое возвращение в родные стены. И смотри береги себя. Хороших людей мало, так мало.
О’Флаэрти все еще ворчал, но монсеньер, ни на секунду не умолкая, довел его до машины, и голоса их утонули в шуме двигателя.
В кухне снова стало тихо.
— Господи, помилуй и спаси! — воскликнула мама. — Вот тебе и мистер Десмонд! В наше время уже и не знаешь, кому верить.
Отец думал о своем.
— «Бог услышал мои молитвы» — вот что монсеньер сказал о нем в первый день, — вспомнил он вдруг. — Здорово! Но меня не проведешь! Я его раскусил, как только увидел. Теперь монсеньер и сам понял, с кем имел дело, — только, как всегда, поздно.
— Ты уверен, что сможешь завтра работать? — озабоченно спросила мама.
— Ты же слышала, как он просил? Только что на колени не встал. — Отец расправил плечи. — Слово я сдержу. Не подведу его.
Пол Десмонд украл мою девчонку! Это была последняя капля! Не дождавшись конца чаепития, я выскочил из-за стола и шмыгнул в свою комнату — сказал, что нужно делать уроки. Там кинулся на кровать и долго-долго рыдал в подушку — до звона в ушах, до боли в желудке. К чему жить дальше: вместо отца у меня теперь Сержант, мама при нем боится смотреть мне в глаза, а когда мы одни, просит меня заниматься побольше, «чтобы его не расстраивать». Да, я потерял родителей, но это еще полбеды, самое страшное — я потерял Майр, мою золотоволосую, веселую Майр, прекрасную мою Майр, потерял, потому что пренебрег ею. Я шептал ее имя, и каждый раз оно отдавалось болью в желудке, и слезы лились из моих воспаленных глаз; я безжалостно казнил себя, снова и снова повторял ее имя, и передо мной возникало ее задорное лицо, покрытые веснушками руки, я вспоминал, как изящно и кокетливо она вскидывает голову. И он, Десмонд, украл ее у меня! Приподнял ее подбородок и прижался губами к ее губам! А вдруг он наговорил ей с три короба о Венеции, Малаге и Ментоне, и они сговорились встретиться там через неделю! Вор! Негодяй! Змея подколодная! Медленно, со смаком я хулил и проклинал это исчадие ада.
Но Майр… Я увидел — кожаный ремень ее отца со свистом рассекает воздух и опускается на ее плечи, спину, руки, ноги. Закрыв глаза, стиснув зубы, я бросился под ре-мепь и закрыл собой ее хрупкое тело — и тотчас жгучая боль пронзает меня. Майр протягивает ко мне руки — на них красные кровоточащие рубцы» и я нежно целую их и прижимаю к щеке» а сам говорю, говорю, и любовь моя лечит ее раны, и я умоляю ее: прости, я вел себя так глупо, ты только улыбнись мне снова, хоть разок, и я стану твоим рабом и буду сидеть у твоих ног и любить тебя, любить всем своим преданным сердцем…
На следующее утро она пришла в школу с опозданием. Мы уже поставили на старое место тиковые столы и привинтили их к полу, провели перекличку, как вдруг дверь открылась, и в класс, словно легкий ветерок, влетела она — веселая, свежая, золотые кудряшки развеваются по всему лицу. Она была хороша как никогда. Меня затрясло в нервном ознобе, сердце подскочило от счастья.
Она подошла к столу Сержанта извиниться за опоздание, и пока они едва слышно разговаривали, Билли О’Брайен шепнул мне:
— Спроси ее насчет Десмонда! Видел бы, как они улаживались на его диване… О-хо-хо! А она-то прямо млела от удовольствия!
Но я даже не обернулся в его сторону — Майр, плача, показывала Сержанту свои руки, а он смотрел на них и нежно прикасался к ним кончиками пальцев. Потом полез в карман, выудил монетку и положил ее в раскрытую ладошку. Губы ее промолвили: «Спасибо, сэр», она смахнула слезы и направилась к своему месту рядом со мной.
Ну же, заговори с ней. Нет, не могу. Она — здесь, и только что Сержант нежно прикасался к ее пальцам и рукам, как я сам во вчерашней мечте, и дал ей деньги, чтобы она быстрее забыла грубость своего отца, и вот она уже мягко уселась рядом, и коленкой я чувствую ее коленку — от всего этого голова пошла кругом, я с трудом выдавил из себя:
— Привет, Майр.
Она взглянула на меня и удивленно подняла брови.
— Как ты… себя чувствуешь? — спросил я.
— Гляди! — в глазах ее прыгали чертенята. — Чего мне папа подарил вчера вечером! — Она распахнула кофту, и я увидел броское золоченое ожерелье. — Ну, нравится?
— Еще как, — ответил я, умирая от любви.
Я и не заметил, как подошло время «молочной» перемены. Мы все — О'Брайен, Тесса Макмахон, Майр и я — выбежали на школьный двор и приткнулись в затененном уголке возле дороги.
— Ну, спросил ее? — снова начал О’Брайен.
— О чем? — сдержанно удивился я.
— О Десмонде.
— Десмонд! — Майр сразу надулась. — Попадись он папе, тот бы из него всю душу вытряс!
— А насчет опоздания Сержант тебе что сказал? — поинтересовалась Тесса.
— Он дал мне полкроны, — ответила Майр и улыбнулась мне.
— Ого! Да он совсем спятил) — загоготал Билли. — Так он, глядишь, и подкатываться к тебе начнет. — Он повернулся к Тессе: — Вот это будет картина, а? Наш дорогой Сержант и Майр милуются на диванчике! — И они зашлись от смеха.
— Брось болтать, О’Брайен! — Я вспыхнул от гнева. — Он не такой, как эта грязная свинья Десмонд!
— Нет, правда, а? — продолжал веселиться О’Брайен, словно и не слышал моих слов. — Представляешь, Тесса, он тянется к ней, пыхтит, худенькое личико все сморщилось — ух, как охота поцеловаться! Ой, господи, помру, Сержант ухаживается с Майр!
Тут я бросился на него. Первый удар заткнул ему рот, после второго он полетел на землю.
— Он — мой отец, ты слышишь! Мой отец! — вопил я. — Еще хоть слово о нем скажешь, башку тебе проломлю!
К счастью для меня — потому что О’Брайен был первый силач в школе, — прозвенел звонок, и Майр утащила меня в класс. Но когда я проходил мимо стола учителя, он хлопнул меня по плечу и спросил:
— Я все видел в окно. За что ты ударил О’Брайена?
Невесть откуда взявшаяся смелость уже улетучилась — я был не в силах совладать с дрожавшей нижней губой.
— Ну? Изволь отвечать на вопрос. За что ты ударил О’Брайена?
В комнате наступила зловещая тишина. Все напряженно глазели на нас и ждали — что-то я отвечу?
— За то… за то, что он назвал вас Сержантом! — выпалил я.
Он дал мне платок — вытереть глаза — и сказал сердито, но так, чтобы никто не слышал:
— Иди на место, Бубенчик. Иди на место.
И сразу — громко и решительно:
— Откройте учебники по арифметике на двадцать седьмой странице — задачи на площадь. Быстро! Быстро! Шевелитесь! Шевелитесь! Время тратить некогда! Веселее! Начинаем с задачи номер четыре. Харган, прочти, пожалуйста, условия.