— Греховные книги мы соберем и сожжем — это дело легкое. Но как нам быть с придворным поэтом, который что ни день сочиняет новые стихи и распространяет их по всему городу? Был случай, что даже в церкви какие-то подвыпившие люди вздумали петь его стихи!
— Кого вы имеете в виду?
— Сына попа Захарии — Бесики...
Католикос несколько мгновений смотрел на митрополита в упор, но ничего не ответил. Потом, окинув взглядом собрание, он продолжал прерванную речь.
Совещание «святых отцов» затягивалось. Правда, вопрос о книгах на словах был разрешен: пастыри душ обязались всемерно распространять книги духовного содержания, во множестве накопившиеся в патриаршей типографии. Но тут же священники в свою очередь стали жаловаться католикосу на свои нужды и затруднения. Церкви были разорены, во многих храмах не имелось не только книг, но даже образов, не говоря уже о дарохранительнице. Священники не имели облачения, от обнищавших прихожан не поступало никакого дохода, и пастыри, чтобы спастись от голода, часто должны были своими руками возделывать взятые в аренду маленькие участки земли. Многих священников трудно было отличить от крестьян. Что же удивительного, если какой-нибудь священник, под давлением нужды, переписывал развлекательную книгу для продажи, чтобы выручить за неё несколько грошей и тем поддержать свою семью?
Антоний терпеливо выслушал все эти жалобы и уже собрался отвечать на них, когда вошедший послушник объявил о приезде государя.
Пастыри поднялись с мест и почтительно приветствовали царя. Ираклий подошел под благословение к каждому из преосвященных и занял место рядом с католикосом. Епископ бодбийский осведомился у государя о здоровье членов его семьи. Вслед за ним вступил в разговор епископ цилканский, а потом и другие. Во время этой беседы Ираклий обратился к Антонию, рассказав ему о просьбе армянского епископа так, как будто случайно вспомнил о ней, и попросил совета, как поступить.
Антоний недовольно поморщился. Он никак не мог советовать царю отклонить просьбу армянского епископа. Отец Бесики, Захария, обвинял его когда-то именно в том, что он склонен к католичеству; взять под защиту католических миссионеров перед собранием грузинского духовенства значило бы дать повод к новым подобным же обвинениям. Но, вместе с тем, Антонию не хотелось и поддерживать просьбу армянского епископа; участившиеся случаи перехода грузин в грегорианство давно тревожили его. Изгнание католиков из Грузии устранило бы значительную силу, противодействующую армянскому духовенству, и привело бы к грегорианству немало православных грузин, особенно из числа укрывшихся в городе крестьянских детей, подмастерьев и всех тех, кто стремился к торговой профессии.
— Господи, вошли язычники во владение твоё и осквернили святой храм твой! — Антоний перекрестился и опустил голову. После довольно долгого молчания он спокойно, но сурово обратился к Ираклию: — Я понимаю, в сколь тяжком положении находится страна, знаю и то, что нельзя восстановить ее, если царская казна пуста, но решать духовные дела, сообразуясь с доводами корысти, считаю недостойным. Эчмиадзинский патриарх без конца рассылает свои послания для прочтения в церквах, чтобы восстановить свою паству против католиков; он запрещает армянам даже обмениваться приветствием с католиками. Почему армянский патриарх так ополчился на католиков?
— Потому, что он действует из корысти, — прервал его Ираклий, — и заботится о своих священниках. Он боится потерять прихожан и лишиться доходов.
— Истинная правда, государь, но наши священники в чем провинились? Вот послушайте их — они доложат вам о своем бедственном положении...
— Разве я сам не знаю, как трудно им приходится, ваше святейшество? Именно поэтому, для благоденствия страны...
— Должны мы продать душу грегорианцам! — неожиданно воскликнул митрополит Тбилисский, который отличался смелостью своих речей. — Зачем же мы осудили Захарию Габашвили, который денно и нощно призывал к изгнанию католиков из Грузии и сам был за это изгнан из наших пределов?
— Я уверен, что это дело рук Захарии, — пропищал епископ бодбийский.
Это глупое замечание вызвало улыбку даже у Антония.
— Захария тут ни при чем, — сказал католикос, — да и душу мы не продадим грегорианскому епископу, если дадим согласие на то, чтобы католическим миссионерам было запрещено приобщать армян к римской церкви.
— Не только армян, но и грузин! —добавил Арсений.
— Да, и грузни! — подтвердил Антоний. — У нас имеются другие, гораздо более серьезные заботы. Мы должны выкорчевать немало плевел. В доме нашем поселился дьявол, и святая вера иссякнет в сердцах детей наших, если вовремя не пресечем зла...
Ираклий с недоумением глядел на Антония; он не догадывался, чего добивается католикос. Наконец из витиеватых речей Антония он понял, что тот ополчается против светских книг и требует их уничтожения, не делая исключения даже для «Витязя в тигровой шкуре». Ираклий кинул быстрый взгляд на Антония.
— Впервые слышу, чтобы великую книгу Руставели называли источником зла и вместилищем порока. Значит, наши славные предки были слепы!
— Они не были слепы, государь... Во времена великой царицы Тамары книга эта была запрещена и уничтожена. Имя Руставели было изгнано из летописей, но какой-то отщепенец сохранил список его поэмы, и, когда монгольские орды заполонили нашу страну и неверие распространилось по грузинской земле, книга Руставели вновь появилась на свет, ибо нашла себе благодатную почву. Ныне же мерзостная книга эта вновь смущает соблазном души христиан. Женщины бесстыдно красят себе лица, а юноши самым непристойным образом поют девам о любви. Что далеко идти—ваш придворный поэт посвящает вдовам любовные стихи...
Ираклий резко поднялся с места. Он думал, что католикос разумеет под «вдовой» Анну, и хотел оборвать разговор. Между тем Антоний имел в виду стихотворение Бесики, посвященное вдове Малале. Оно распевалось по всему Тбилиси, так что Антоний поневоле обратил на него свое внимание. Он поручил послушнику записать стихи и показать ему. Оказалось, однако, что они ничем не отличаются от любых других подобного же рода стихов, на каждом шагу распеваемых ашугами. Поэтому Антоний не обратил на них особого внимания и сегодня лишь случайно, к слову, упомянул о них.
Но государя слова католикоса поразили в самое сердце. Сначала он рассердился на Антония, который, казалось ему, позволил себе оскорбительный намек по адресу его сестры, но потом его гнев обратился против Бесики, наглость которого возмущала его.
— Да свершится воля вашего святейшества, — сказал он Антонию. — Светские книги должны быть рассмотрены церковным советом; наиболее греховные будут преданы огню. Все на земле подчиняется господнему промыслу, а исполнителями волн его являетесь вы, пастыри душ наших.
Ираклий поклонился присутствующим, быстро вышел на балкон и подозвал телохранителя.
— Ступай к начальнику мандатуров и передай ему мое повеление: взять под стражу Бесики и заключить его в темницу. Судья Теймураз Цицишвили пусть немедленно явится ко мне...
Анна собиралась уехать в Дманиси и ждала только хорошей погоды. Она торопилась закончить в деревне все свои дела и переехать на зиму в Тбилиси. Истомленную одиночеством Анну пугали долгие и тоскливые зимние дни в Дманисском замке. До сих пор жизнь её была заполнена ожиданием; теперь ей уже нечего было ждать. Все те книги, какие у неё имелись, были прочитаны и перечитаны по два, по три раза. В Тбилиси она могла если не развлекаться, то хотя бы доставать новые книги. Да и государь просил её остаться в Тбилиси, так как царица Дареджан, которая была снова беременна, собиралась провести зиму в Телави и во дворце не было хозяйки. Анна догадывалась, что было и другое побуждение, которое заставляло Ираклия стремиться приблизить к себе сестру. Он имел виды на огромные владения Орбелиани, который не оставил прямых наследников; в будущем, если бы Анна того пожелала, эти необозримые владения могли стать собственностью одного из сыновей Ираклия. Да и сейчас Анна почти все, что приносили её имения, доставляла в житницы и в кладовые Ираклия. Она никогда не спрашивала, куда девается её добро. Всеми расходами ведал сахлтухуцеси государя.