Она подняла глаза и увидела себя в зеркале. Вот почему настоящий ручей намного лучше. Очутись она у истоков Луары или Вьенны (ей приходилось сиживать там, правда, с меньшими удобствами: берега в тех краях заболочены), она увидела бы не себя; подняв глаза, она увидела бы небо. Тому, кто не жил в деревне, трудно представить, насколько низко тамошнее небо нависает над землей. Оно еще ближе к ней, чем Нелли к этой воде… А здесь она видела только себя, такою, какая она есть, и образ этот — немой, недвижный — сообщал ей куда больше, нежели собственные мысли, если она сейчас вообще способна была думать. Вот интересная игра для тех, кто умеет расшифровывать иероглифы: разгадать, какую букву, какое слово, какую фразу воплощает в себе эта сидящая молодая женщина, позабывшая о своем туалете, о времени, чей бег заглушался бегом чистой воды, и этот мужчина, спешно прибывший из страны ананасов, бананов и прочих фруктов без ядрышек, чтобы схватить ее в объятия и превратить в ядро своего мира.
Итак, все было ясно, как день. Вот женщина, а подле нее двое — мужчина по имени Реджинальд и мужчина по имени Гастон. Она могла бы выбирать, она могла бы избавиться от одного или от другого, имей они оба одинаковую плотность, существуй в одном и том же измерении. Но человек, которого она любит или готова полюбить, так и не успел материализоваться в достаточной мере, обрести достаточно весомое тело, проявить себя в достаточно реальных поступках и замыслах для того, чтобы получить право на обычную, повседневную жизнь нормального существа из плоти и крови. Другой же, наоборот, существует; само его присутствие служит доказательством этого существования, тогда как присутствие Реджинальда — всего лишь эфемерная мечта; и все преимущества, какие жизнь дарит людям, приспособленным к ней, уважающим ее законы, выгодно отличают Гастона от его соперника, невзирая на предпочтения Нелли. Вот о чем говорят, — объявил бы ученый знаток иероглифов, — эти прелестные письмена в виде пунцовых губок и ямочек на щечках: они свидетельствуют об отчаянии. Если бы их обладательница танцевала, прыгала от радости, целовала свое отражение в зеркале, это означало бы, что она счастлива приездом Гастона, что она рада поужинать наедине с Гастоном, что она охотно проведет ночь с Гастоном. Но если она застыла на месте, кусая горько искривленные губы, это значит, что она внезапно возмутилась против Реджинальда, который не пришел ей на выручку в эту минуту, который так глупо поверил в сказочную любовь без слов, без имен, без человеческих связей и уступил ее, упрямую, но слабую женщину, тому, чьих предков, начиная с царствования Людовика XVIII, с их именами и фамилиями, чьи вкусы — все до одного — она знала наизусть… Вот так сказал бы ученый знаток иероглифов, и Нелли, по-прежнему не понимая до конца, о чем же говорит ее отражение в зеркале, тем не менее, безжалостно судила себя.
И теперь ей виделось одно лишь средство к спасению, одно-единственное: пусть откроется дверь и войдет Реджинальд; пусть он объяснит Гастону, кто он такой; пусть узнает от него настоящее имя, настоящий адрес, настоящее положение Нелли и самого Гастона; пусть услышит, что Гастон у нее не первый; пусть все мельчайшие подробности жизни Нелли станут ему известны так же хорошо, как Гастону: и ее мать со своей парой похоронных слез, и постылые воспоминания о лете в Марли, проведенном с Люком, о зиме в Ницце, проведенной с Эрве; и пусть Реджинальд улыбнется, и все поймет, и примет эстафету от Гастона, и велит Гастону уйти, а сам останется, и велит Гастону ужинать одному, а сам поужинает с ней, и велит Гастону спать у себя дома, а сам будет спать с Нелли. Господи Боже мой, даруй мне такой прекрасный день, когда Реджинальд произнесет эти слова — ужинать, спать, — и сделает их обыденными словами своей жизни, своей жизни с Нелли!
Но никакой Реджинальд не появлялся… Поздно. А что же делает тот, другой, затаившийся в гостиной?
Неужели и он открыл какой-нибудь кран… с водой? Или, может, газовый?
Но нет, Гастон открыл всего-навсего сборник стихов. У каждого свой кран… Нелли рывком прикрутила воду; так женщина, решившая больше не плакать, сердито вытирает глаза. Потом, передумав, чуть отвернула кран назад: несколько холодных капель, чтобы освежить горящие веки. Раз Гастон существует, а Реджинальд не существует, делать нечего, надо жить дальше!
В пять минут она избавилась от облика женщины Реджинальда — от простенькой шляпки, строгого костюма. Самое ослепительное платье, самые шикарные туфли, самые кричащие драгоценности — все пошло в ход. Нелли одевалась быстрыми, точными, злыми движениями звезды, опаздывающей на сцену к своему номеру. Волноваться незачем, успех ей обеспечен: ведь это номер с Гастоном.
И номер был исполнен — сначала «У Максима», где Нелли повстречала целую кучу приятелей Гастона. Она старательно ела все то, что не любила. Нужно ведь кормить это ненавистное тело. И она поглощала блюда, от которых до нынешнего дня брезгливо отказывалась, — улиток, телятину «Орлофф». Жаль, что не подали котлеты «Ресташефф», — она их терпеть не могла. Она болтала с соседями по столу, заговаривала с другими посетителями, знакомыми и незнакомыми. Гастон никак не мог уразуметь, с чего она так разошлась, откуда эта ненатуральная развязность. А Нелли очищалась от непорочности, обретенной рядом с Реджинальдом, от склонности к уединению и простоте, от чистых, не сальных слов. Гастон даже не подозревал — как, впрочем, и сама Нелли, — что она сейчас мстит Реджинальду. Ее гнев, обращенный на Гастона, в действительности был негодованием против Реджинальда. Почему он так упорно не показывается, почему не обнаруживает своего существования? Ох, как хочется пойти да вытащить его из тихого почтенного дома, оторвать от трудов праведных, излечить от этой причудливой смеси наивной мечтательности и дьявольской прозорливости, от всего, чем Нелли так и не сумела завладеть целиком. Она кричала на весь ресторан, она швырялась тарелками, наградила кого-то оплеухой; подобные бесчинства вызвали бы из небытия любого другого. Измени она Гастону с любым другим, этот другой давно бы уж сидел здесь, рядом.
А Реджинальда рядом не было. Ни в ресторане, ни на Монмартре. Ни во «Флоренции». И когда Нелли, все еще не остыв от возбуждения, уселась в такси, рядом с ней оказался один только Гастон, и болван-грум, чуть не защемивший ей палец дверцей, оказался совсем не Реджинальдом, и шофер в широченном пальто, с каменным лицом, упорно смотревший вперед, — думаете, это был Реджинальд? — как бы не так, его звали вовсе Натаном, судя по целлулоидной табличке на ветровом стекле, вернее, Робером Натаном, и когда они прибыли на улицу Нелли, вы, небось, думаете, что этот самый Робер Натан вышел из машины, открыл перед нею дверцу и тут же обернулся Реджинальдом? Конечно, для глупых женщин, для нечистых женщин, для разных молоденьких идиоток субъекты по имени Дюран, Пьедево или Ратисбон тотчас превратились бы в мужчин по имени Гамлет, по имени Керубино, по имени Реджинальд. Но этот истукан даже не шелохнулся.
— Эй, Реджинальд, давай, пошевеливайся, выходи живее, где ты прячешься, Реджинальд? — голосила Нелли, выбираясь из такси.
Гастон шикнул на нее. Впрочем, Натан и не подумал вмешаться, он как сидел за рулем, так и не вышел. Если это и был Реджинальд, то Реджинальд-трус, напрочь забывший о жалости.
Потом пришлось отыскивать дверь, которая почему-то открылась сама, без посторонней помощи. Но никакой сказочный великан по имени Реджинальд не преградил им вход. К счастью, Гастон, выпивший не меньше Нелли, как и полагается путнику, вернувшемуся из оазиса, теперь утратил выражение восторженной доброты, которое до ресторана придавало ему столь прискорбное сходство с другим — любимым и желанным. И это очень упростило ситуацию. Если могли существовать двое разных мужчин, значит, могло быть и две разных Нелли… Итак, пришлось отпереть дверь в квартиру, где ее не ждал никакой взрослый мужчина и даже никакой мальчик по имени Реджинальд. Хотя Нелли удовольствовалась бы и ребенком, лишь бы его звали Реджинальдом. Она взяла бы его на руки, уложила в кроватку. В свою, естественно. И он лежал бы там, в самой середине широченной постели, — совсем маленький, но занявший все-все места. А Нелли даже не стала бы раздеваться, так и просидела бы всю ночь возле него. Но нет, кровать стояла пустая, а постель была заботливо разобрана. Какой болван расстелил эту постель, приготовил ее ко сну? Разумеется, Гастон тут же в нее улегся. А Нелли опять попыталась уклониться.