Чтения
На нехватку денег он и ссылался в 1857 году, советуясь с Форстером по поводу публичных чтений, но тот категорически отвергал эту идею. Вопрос был достаточно важный, он касался одной из главных забот Диккенса — писательского достоинства. Еще в 1846 году наполовину в шутку он писал Форстеру из Лозанны:
«Третьего дня я подумал, что в наше время так популярны всяческие лекции и чтения, что, выступая с чтением из своих собственных книг, можно, вероятно, заработать немалые деньги (если только это не infra dig[25]). Это будет ново. И привьется, думаю, сразу же… Только будьте благоразумны и не снимайте для меня Ковент-Гарден. Он, боюсь, великоват для моих целей».
Теккерей, вынужденный думать, как лучше обеспечить после себя двух дочерей, не побоялся выступать с чтениями в Соединенных Штатах; но для Диккенса, который питал к Теккерею противоречивые чувства, а вскоре открыто рассорился с ним, это еще был недостаточно убедительный прецедент. Форстер с его устарелыми взглядами считал публичные выступления со сцены вульгарными. Но после успеха чтений, предпринятых с благотворительными целями, Диккенс воодушевился, ему не терпелось продолжить начатое. В конце концов, своей финансовой независимостью он был обязан массовому читателю — почему же не умножить его число? К счастью, мисс Бердетт Кутс, еще более строгий судья общественных нравов, чем Форстер, не усмотрела в чтениях ничего предосудительного; первое турне было запланировано еще до разрыва Диккенса с женой.
Выступления начались в июне 1858 года, сразу после того, как семейные дела Диккенса стали достоянием публики. Вопреки опасениям некоторых друзей чтения приняли с поразительным интересом. Зрители бурно аплодировали. Женщины и даже мужчины плакали от смеха и рыдали из сострадания. Список произведений, отобранных для первых чтений, доказывает тогдашнюю популярность Диккенса не только как романиста, но и автора рассказов: были включены отрывки из «Рождественской песни», «Сверчка за очагом», «Колоколов», история коридорного из «Остролиста», «Семеро бедных путешественников» и раз и навсегда покорившие публику сцены из «Пиквика» — судебный процесс и вечеринка Боба Сойера. Любимицей стала и миссис Гэмп. Из более поздних романов, которыми так восхищаются в наше время, была сделана только подборка под названием «История Крошки Доррит». Первые гастроли по Шотландии, Ирландии и бесчисленным английским городам с небольшими перерывами продолжались шесть месяцев. Как и в последующих поездках, в течение многих недель Диккенс переезжал из города в город с афишей «Только один вечер». «Не могу отрицать, что буду сердечно рад, когда все это кончится… Хотя, может быть, лучше утихомирить и смирить бушующий во мне шторм таким вот беспокойным способом» и снова: «Временами от необходимости выступать меня охватывает такая тоска, что я чувствую себя совершенно неспособным выйти на сцену. Но вид зрителей сразу приводит меня в чувство; через пятнадцать минут я обо всем забываю, кроме них и книги». Лишь спустя одиннадцать лет, после недвусмысленного предостережения врача, кончилось это запойное общение с громадной массой читателей.
Пока же чтения были прерваны вследствие еще одной перемены, вызванной разрывом с женой. Отношения Диккенса с мисс Кутс стали прохладными. Тем не менее, хотя Диккенс перестал направлять ее обширные филантропические замыслы, в 1865 году они обменялись дружескими новогодними поздравлениями. Но со своими издателями Бредбери и Эвансом он разошелся окончательно. Будучи, помимо всего прочего, владельцами «Панча», они вместе со старым другом Диккенса Марком Леманом — редактором журнала, отказались опубликовать его открытое обращение по поводу разногласий с Кэтрин. С Леманом несколько лет спустя Диккенс примирится у смертного ложа их общего друга, художника Кларксона Стэнфилда. Но с Бредбери и Эвансом все было кончено. Эвансу, которого он особенно не любил, Диккенс писал в 1858 году:
«У меня были веские основания внушить моим детям, что их самое большое богатство — имя их отца, что их отец счел бы себя ничтожным мотом, если бы лично или при их посредничестве стал поддерживать какие-либо отношения с теми, кто предал его в час его единственной великой нужды и тяжкой обиды. Вы очень хорошо знаете, почему (с чувством жестокой душевной боли и горького разочарования) я был вынужден и Вас отнести к этой категории. Мне больше нечего сказать».
Тем не менее его старший сын Чарли через два года женился на дочери Эванса. На свадьбе Диккенс не присутствовал, из чего видно, в какое затруднительное положение поставил его детей семейный разлад.
Издание своих книг Диккенс опять препоручил Чепмену и Холлу, но, что еще важнее, он наотрез отказался редактировать «Домашнее чтение» и, поскольку журнал на три четверти принадлежал ему, настоял на его продаже, сам же купил его и на его основе создал свой собственный журнал «Круглый год». Упрямое нежелание Диккенса принять в расчет отношение читателей к его разрыву с женой проявилось тут очень забавным образом: он признался Форстеру, и совершенно всерьез, что намерен назвать журнал «Гармония домашнего очага»{123}: «Не правда ли, это хорошее название?.. Я в восторге, что удалось откопать его». Под названием «Круглый год» (помощником редактора был тот же Уиллс) журнал пользовался огромным успехом{124}, его издание прекратилось только в 1895 году, спустя много лет после смерти писателя.
«Повесть о двух городах»
Чтобы с самого начала обеспечить журналу успех, Диккенс снова обратился к публикации романов еженедельными выпусками, хотя и считал это скучным делом. «Повесть о двух городах» сразу пришлась читателям по вкусу; за ней последовал первый бестселлер Уилки Коллинза — «Женщина в белом».
Самый любимый народом роман Диккенса — «Оливер Твист», у средних слоев наибольшую популярность завоевала «Повесть о двух городах». Театралам начала двадцатого века не было дороже спектакля, чем инсценировка этого романа под названием «Другого пути нет» с сэром Дж. М. Харвеем в роли Сиднея Картона{125}; когда пишутся эти строки, она снова появилась на сцене — уже как мьюзикл — и, видимо, займет свое место в старомодных репертуарах любительских трупп. Мне бы очень хотелось — просто чтобы не прослыть литературным снобом — поставить «Повесть» в один ряд с великими книгами писателя, но, к сожалению, сделать этого я не могу. Есть две причины, по которым этот роман занимает в творчестве Диккенса важное место, но ни одна из них не имеет отношения к художественным достоинствам произведения.
Первая особенность книги — необычная трактовка в ней темы искупления и самоотречения. В своем предыдущем романе Диккенс показал, сколь активно пришлось вмешаться в жизнь Артуру Кленнэму; даже Крошка Доррит, это воплощение принципа «блаженны кроткие», чтобы обрести себя, вынуждена побороться за свои права. Только признав возможность счастья, приняв жизнь, смогли герои искать спасение в стороне от общества с его шумной и бесчестной суетой. А в «Повести о двух городах», несмотря на то что формально главное действующее лицо — Чарльз Дарней, подлинный герой — Сидней Картон, пьяница, ленивый адвокат из старого Шропшира, который обретает спасение на гильотине, погибая за счастье других людей{126}. Тема искупления и самоотречения будет продолжена в романах, которые Диккенсу еще предстоит написать: Пип из «Больших надежд» искупит снобизм отказом от мирских благ; через горнило испытаний пройдет Белла Уилфер из «Нашего общего друга»; праздному, циничному Юджину Рэйберну из того же романа (тоже, кстати, адвокату) придется взглянуть в глаза смерти, очиститься душой и заслужить брак с Лиззи Хэксем.