Трое суток ребята откапывают дома, вернее то, что когда-то было жилищами, прокладывают сточные трубы, заделывают бреши в плотине, ставят столбы. Трое суток они вывозят пострадавших. Доставляют цемент, другие материалы и техническую оснастку для проведения спасательных работ — все на пределе своих возможностей. А конца-краю еще не видно.
— Товарищ прапорщик, «Карандаш», кажется, еще сильнее наклон дал. Прямо-таки Пизанская башня, — озабоченно высказался Глеб, включая на подъеме низшую передачу.
— Шоб тому «Карандашу» сквозь землю провалиться! — чертыхнулся с досады Березняк. Он, пригнувшись к ветровому стеклу, разглядывал нависший над дорогой камень размером с добрую ракету, словно выточенный мастером. — Знамо дело, закрепить его следует. Не то что-нибудь может натворить, поганец.
После каждого рейса, подъезжая к косогору, где открывался вид на плотину, перегородившую буйную реку, Березняк говорил то же самое. Он все это время сидел за старшего в машине, которую теперь доверили Глебу и которая двигалась последней в колонне. В прошлый раз солдаты взвода, вооруженные кувалдами и мотками проволоки, не долезли до вершины проклятой громадины, заставлявшей иных водителей вздрагивать и щурить глаза. Нужно было быть по меньшей мере хорошим альпинистом — тогда еще можно покорить гладкий утес.
Правда, юркий Женька Боков, утверждавший, что на «гражданке» чисто из спортивного интереса лазил по скалам, попробовал взобраться. Но его увидел подполковник Спиваков и запретил эти попытки напрочь, дабы кто не свернул себе шею. Командир полка вызвал по рации команду спортсменов-альпинистов, а старшему лейтенанту Ломакину приказал до их приезда продумать меры безопасности при движении на угрожаемом участке и проинструктировать водителей. Теперь у них выработана тактика: проходят это место поочередно, выдерживая дистанцию и стараясь держаться как можно ближе к вертикальной стене.
Вот и сейчас Глеб притормозил, давая возможность впереди идущему «Уралу», нагруженному тавровыми балками, уйти на значительное расстояние и проскочить участок, над которым накренилась глыба. Потом начинался спуск с виражным поворотом вправо, и дорога выбегала на площадку, где пыхтели бульдозеры, расчищая ее от грязи, оползневого грунта и камней. Тут же хлопали стенками на ветру несколько палаток для оказания первой медпомощи, приема пищи и короткого солдатского отдыха, которого, впрочем, практически не существовало. Нет, командиры даже настаивали, чтобы подчиненные отдыхали, пока идет разгрузка-погрузка. Какое там! Разве усидишь, когда все вокруг работают не покладая рук. Тут уж не до передышки.
Сержант Мусатов с Петром Турчиным в развалинах дома наткнулись на каменный мешок, из которого слышались стоны. Разбирали его осторожно, на помощь прибежали все, кто находился поблизости. Откопали еле дышащую девчушку, со слипшимися от запекшейся крови черными косичками. Она плакала от счастья, что ее нашли. Ноги ее были перебиты. Турчин на руках отнес девчушку в санитарный «пазик». Она никак не хотела отпускать от себя солдата, которого обхватила за шею тонкими ручонками, доверчиво прижалась к нему. Когда «пазик» умчался, увозя раненую в больницу, Петро зашел в палатку к медикам и сказал, закатывая рукав куртки:
— У меня первая группа… Подойдет любому. Берите!..
Глеб тоже сдал стакан крови. Да почти все стали добровольными донорами — Ольхин, Боков, Небейколода, Магомедов, Ртищев… Шурка вообще заметно преобразился, как-то посвежел на вид, хотя вкалывал не меньше любого. Но от сутулости, каким привыкли его видеть, не осталось и следа, а на лице чаще обычного играла улыбка, отчего оно совсем походило на лицо озорника-подростка. Иногда, правда, Шуркины большие глаза наполнялись печалью, но это и объяснимо: никто не мог равнодушно смотреть на людские страдания, вызванные обрушившейся бедой. Но еще он пока терялся, когда сталкивался лицом к лицу с Коновалом и Мацаем. Те в такие моменты язвили, иронически бросали Шурке словечки: «козел», «раскрыл хлебало», «шестерка»… Но рядом с Ртищевым всегда находились или Турчин, или Мусатов, или Антонов, которые не давали Шурку в обиду, одергивая зубоскалов: «Помолчали бы…», а Ртищева успокаивая: «Не обращай внимания…»
Мацай и Коновал держались особняком, с некоторой бравадой изображая обиженных. Глеба вообще не замечали. Лишь раз только прохрипел ему подошедший Мацай чуть ли не на ухо, когда они таскали мешки с цементом и Глеб наклонился, чтобы взвалить на плечи очередную ношу:
— Я тебе, шизик, все равно припомню. Сту-укач!
Глеб хотел было резко ответить, но Мацай быстро отвалил к другому краю кузова, подставляя свою спину солдату, подававшему мешки сверху, которому, рисуясь, крикнул:
— А ну, паря, брось-ка на «дедов» хребет что потяжельче! Не то «салаги» еще пупок надорвут…
Но чувствовалось, что Мацай психует. Да и Коновал, похоже, тоже был не в своей тарелке. Хотя парни общались с ними довольно ровно, не напоминая ни о чем, спокойно принимали их в свой круг — работали-то все одинаково. Мацай как-то, перекуривая, затеял спор с Турчиным: дескать, Коновала исключили из комсомола по делу — уличен в рукоприкладстве, но может, и чересчур строгое такое решение. Но его, Мацая-то, за что? Ведь мухи не обидел, пальцем никого не тронул!
— Гляди-ка, який ангел? — усмехнулся в ответ Турчин.
— Все равно полковой комитет вас не поддержит, — с вызовом заявил Мацай. — Я вкалываю тут, как папа Карло, что же, думаете, не зачтется? Да мне домой ехать!.. — швырнул раздраженно Мацай окурок и, круто повернувшись, пошел к своему «Уралу», поддав по-футбольному на ходу пустую консервную банку.
— Наверное, мы и вправду с ним погорячились, — заметил Боков, вздыхая. — Жалко…
— У пчелки, Женя, у пчелки, — не дал ему договорить Турчин. — Ты нам лучше стишата прочти.
Боков с чувством декламировал в коротких перерывах. И все про горы, трудные дороги:
Ребятам нравилось его слушать. И он не ломался, шпарил Визбора по первому желанию. А когда частенько появлялись в их кругу майор Куцевалов, или полковник Ильин, или почерневший и осунувшийся корреспондент газеты, то Женька выступал без приглашения, по собственной инициативе:
Куцевалов сразу светлел. На него такая картина действовала, как бальзам на душу: в автороте обстановка нормализуется, считал он, моральный дух солдат высокий. И он не ошибался. Ильин сходился с ним в этом мнении, хотя уловку Бокова, что парень старается в их присутствии больше на показуху, раскусил. Полковник использовал передышки для многочисленных бесед с солдатами вроде бы о вещах обыденных. Беседы заводил непринужденно и вел их задушевно. Потом он что-то записывал в свой пухлый блокнот. Не упускал Ильин случая переговорить с Мацаем и Коновалом, к которым особо приглядывался. Иногда его видели с киркой или лопатой в той или иной группе работающих. С присутствием полковника все свыклись и считали его своим человеком.
С корреспондентом отношения складывались более официально. Того в основном интересовали, как он сам выражался, благородные поступки. Разговор с солдатами он начинал всегда с одних и тех же вопросов: «Кто отличился?.. Кто девчушку откопал?.. А кто еще стал донором?..» Солдаты не любили об этом распространяться, чувствовали себя от таких вопросов неловко. Но находились и среди них желающие похвастать своими делами. Мацай с Коновалом, к примеру, делились с ним всеми перипетиями своих рейсов без всякой застенчивости. Несколько раз корреспондент уезжал в районный центр. Сегодня вернулся с газетами, от которых все ахнули: на второй полосе рассказывалось о них, покоряющих сели и обвалы. Правда, репортаж в основном посвящался механикам-водителям плавающих бронетранспортеров, их мастерству. Но все равно приятно было читать и им, водителям автороты, о своих однополчанах. Тем более, что заканчивалась публикация тем, как Женька Боков на перекуре в кругу друзей читал стихи: