Выбрал ещё один правый коридор. Спустя сорок шагов вышел из «большого пальца», оказавшись в начале петли. Лабиринт - тренажёр ошибок. В боку кололо. Из порезов... всех порезов... шла кровь. Даже из крошечной ранки под бровью, которую проделало зерно, проникая мне под кожу. Тонко тёплой струйкой она скапывала на щёку. Нанниты сражаются, и их не хватает, чтобы закрыть рану.
Может быть, они победят? Удачи вам, маленькие паразиты.
Моё время заканчивалось, но мне все равно надо отдохнуть. Хоть немного. Я стоял, проклиная себя за то, что не двигаюсь.
Мне почудился запах.
Сначала - как воспоминание, а не сам запах. Острый звериный пот, чёрный привкус падали, воняющая старым самцом шерсть.
Медведь преследует меня.
Я побежал в «безымянный палец», но коридор уводил в сторону от давящего на сознание течения, и я вернулся. Там, где я прошёл, остались тёмные капли: на стене, на земле. Медведь идёт по следу моей крови.
Его запах обострился до тошноты.
Я вспомнил рвущие меня когти, как нога лопнула под его весом, свои празднично блестящие внутренности, и зажал ладонью рот, сдерживая крик. Он вернулся за мной. Сейчас я услышу топот позади или вылечу прямо на пещерную тварь.
Я выскочил в другой рукоподобный узел.
Выбрал. Побежал. Выбежал.
Я в петле.
Я действительно в петле? Я запоминал повороты, но в голове путалось. С каждым шагом - больше. Казалось, изгибы лабиринта сглаживаются, коридоры сужаются и разрастаются, пробивают новые ходы. Казалось, что я блуждаю не снаружи - а внутри. Внутри зерна, ставшего растением, по его стеблям и его корням. В его риозе. Пульс в глазу говорил мне, что так и есть.
Зрение начало мерцать. На этот раз - в обоих глазах. И в том, которым я ещё видел, и в том, в котором уже была тьма. Дрожа, она сменялась серостью. Я сейчас ослепну. Ослепну, и умру без глаз. Умру в темноте.
- Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... - Я вцепился пальцами в голову.
Нет богов, кроме того, что раскрыл надо мной рот. Никто меня не услышит, никто меня никогда не слышит.
В мигании то появляющегося, то пропадающего мира чудилось, что стены сдвигаются, подкрадываются специально медленно - чтобы я не мог заметить наверняка и сомневался, пока не станет поздно.
Воздух как будто загустел, как ни вдыхай. Я расстегнул куртку и рубашку, но это не помогло, оба моих сердца - в груди и в голове - сговорились и душили частящим пульсом. Я упёрся спиной в одну из стен и таращился на другую. Движущуюся на меня. Или не движущуюся? Или мне кажется?
Крохотный треугольный камень у основания стены. Если она сейчас подвинется... подвинется к нему... вот я моргнул... на миллиметр... и ещё на несколько - я увижу по камню.
Но как я ни смотрел, расстояние между наезжающей стеной (медленно-медленно) и ориентиром не изменялось. Ошибка восприятия. Просто ошибка. ...Или камень смещается вместе с ней?
Может быть, всё пространство сжимается, чтобы втиснуть меня в крохотную коробку, и если я не помещусь - он переломает мне руки и ноги.
Я побежал, не разбирая пути. Лишь бы оказаться там, где смогу дышать. Где больше места. Где нет стен. Или хотя бы нет движущихся стен. Я бежал. Падал. Поднимался. Бежал. В горле горело. На шее будто вновь длинные пальцы Фишера, сжимающие, отпускающие, сжимающие. В голове разворачивалась смерть. Сколько прошло минут? Сколько мне осталось? Всё спуталось.
Коридор свернул под острым углом, и я едва удержался на ногах, вбегая в зал. Стены здесь были далеко, и я глубоко вдохнул влажный воздух с привкусом старого железа и сладкого дурманного тубера. Так пахло в Рыбьем городе. И так же звучало: механическая музыка, адская смесь из десятка реклам, шаги, далёкие голоса и шумы машин.
Дальнюю стену украшала длинная фреска из рыб. Фосфоресцирующие, контрастные, вытянутые и круглые, зубастые и полосатые, рыбы плыли в разные стороны, охотились друг на друга, таращились друг на друга выпуклыми глазами. Слепыми выростами на месте глаз. Усиками и чуткими акульими полосками на боках. Они разные, но писала их одна рука. Не знаю, сколько сотен... тысяч часов на это понадобилось. Рыбы перекрывали друг друга, как будто жили в параллельных мирах, проникали друг другу в хвосты и головы. Казалось, что они танцуют в едва уловимом круговом ритме.
Хотят меня загипнотизировать.
Хотят спрятать очертания узкой двери, из-за которой доносились звуки подземного города.
Я подбежал и дёрнул ручку. Она даже не повернулась.
Медленные шаркающие шаги за спиной.
Словно во сне, или как сквозь воду, я обернулся.
Измождённый мужчина в спецовке литейщика, пошатываясь, брёл ко мне и смотрел в меня, как будто я - колодец. Глаза его переливались бледными цветами.
Рыба-ламантин с белыми опаловыми зрачками, вынырнула из разрисованной стены, заместив собой приближающегося одержимого. Огромная. Слепая. Она ринулась на меня ...и я ослеп.
Тьма упала как занавес.
Как стартовый выстрел. Я рванул прочь от человека-рыбы.
Лёгкое-лёгкое прикосновение к шее сзади. Кончиками пальцами.
Или щупальцами.
Осьминог нашёл меня. Увидел меня. Тварь, живущая во тьме, смотрящая прикосновениями. Он вопьётся присосками и высосет из меня цвета и формы, пятна и линии, все, что у меня в глазах, все, что у меня в голове.
Я видел осьминога, хотя он был тьмой во тьме. Он раскачивался, приближаясь, перетаскивая щупальцы и с трудом удерживая тяжёлую продолговатую голову, которая и голова - и желудок. Он тянулся, тянулся, тянулся ко мне, видя прикосновением.
Он касался меня изнутри, прижимался присосками-ртами к миелиновой оболочке нервов, неразборчиво нашёптывал что-то. Я впился ногтями в бровь, пытаясь выдрать его из себя. Из шеи, из лица, из глаза, из мозга. Это не осьминог, это зерно. Пробует меня, облизывает рецепторами на скользких руко-ногах, чтобы высосать до бесформенности и тьмы.
Растение разорвёт меня на части, но сначала прорастёт в каждый орган, каждый сосуд, каждую клетку.
Не растение.
Я должен был понять, но я не понял. Я почувствовал.
Зерно - не растение. Оно живёт на земле, поглощённой и усвоенной Рыбой, оно её часть. Икринка, из которой вылупится чудовище. Всё здесь её икринки, потому что я - в животе Рыбы.
Я бежал, натыкаясь на какие-то предметы. Разбивая руки и колени. Держась за голову и пытаясь выдрать из себя прикосновение, лишаем расползающееся под кожей.
Я двигался, пока мог. Когда уже не мог - упал, сжавшись в позу эмбриона. Обняв себя, потому что больше меня некому обнять.
Темнота втекала в мои поры, в мой рот, в мои уши, в зажмуренные глаза. Особенно - в глаза. Лёгкие покрывались чернильной пленкой, и я задыхался.
Зачем я сопротивляюсь? Ведь я уже мертвец. Хуже, я уже переваренный мертвец.
Нужно перестать паниковать, нужно думать о другом. Не о мраке, выедающем внутренности, раздирающим память и волю. Хоть о чем-то. О ком-то. У меня ничего нет, никого нет, о ком я могу думать, умирая, за кого я могу зацепиться...
Май учил их рисовать море и поля. Их - не меня. Для меня это элементарно. Но я не пропускаю его уроков. Моя парта предпоследняя, ряд у двери. Самое неудобное место, если хочешь учиться. Я обычно не хочу. Сегодня я тяну шею вверх, чтобы видеть, как под быстрыми пальцами учителя на белой доске вздымаются барашки морских волн и колышется на ветру пшеница. Видеть его предплечья - рукава рубашки подвёрнуты до начала татуировки, но отсюда не разглядеть, что на ней изображено. Видеть его стянутые в свободный хвост золотые волосы, его прямые скулы. Он изрисовал всю доску... волны и барашки, и перегибы, но Май не стирает то, что выше - я знаю, что ему жаль. Мне тоже жаль. Больно от мысли, что когда урок окончится, все это уничтожит губка. Май приседает на корточки, рисуя в самом низу доски. Я почти теряю его из вида.
Я бредил формой его глаз, формой его носа, формой его губ. Я хотел бы видеть его во сне, но вместо Мая мне снится Золушка. Её волосы почти того же цвета, что и хвост Мая. Так же вьются. Странно, что они так похожи. Так непохожи. Золушка бежит, все время бежит по омерзительному тёмному лесу - мне её никогда не спасти. Но я могу мечтать о том, что найду её под сухим деревом, возьму сияющий меч (ведь это мечта), или лучше - автомат, и выпущу всю обойму в преследующего её вепря. Его тонкие лапы подломятся, и он кубарем скатится с горы, замирая мёртвой и уже нестрашной тушей у её ног. Золушка будет спасена и перестанет каждую ночь умирать. Может быть, тогда она меня поцелует. Нет, лучше я её поцелую. Даже если это будет неловко.