Выходя из дома, я встретил Туку.
— Похвали меня, — сказал я, спускаясь по лестнице. — Я буду солдатом.
— Ты спятил, — сказала она. Сурово посмотрела на меня и рассмеялась. — Ты что, собираешься заговорить их до смерти своей метафизикой?
— Я, может быть, и не блестяще владею мечом, — сказал я, — но зато я увертлив.
Она опять засмеялась, но, судя по всему, поняла, что намерение мое серьезно. Я новыми глазами глядел на Акрополь, окутанный облаками.
Тука на мгновение задумалась, потом схватила меня за руку и сказала:
— Тебе нельзя. Я запрещаю.
— Это вне твоей власти, — ответил я. — Я гражданин Афин.
Она не отрываясь смотрела на меня, затем, словно ища помощи, оглянулась на свою рабыню. Но никакой помощи не последовало. Тука покачала головой.
— У тебя нет никаких шансов. Как ты все-таки переоцениваешь себя!
Я рассердился.
— Я выберу кого-нибудь послабее, — сказал я. — Увижу раненого, подкрадусь к нему сзади и прикончу.
Она отвернулась. Рабыня все так же наблюдала за нами глазами, полными мрака.
Я зашагал прочь, и тогда Тука окликнула меня. Я не остановился.
Двумя неделями позже я принял участие в единственной битве в моей жизни. (Эти две недели мы упражнялись как сумасшедшие. Хотя все мы были молоды, многие уже участвовали в сражениях. Единственное, чему я научился, — это до смерти бояться хороших воинов.) На Саламин послали мнимого перебежчика, который сообщил мегарянам, что афинские женщины высшего круга отправились на Колиаду, сопровождаемые только рабами, чтобы по старинному обычаю принести жертву Керам{33}. Поэтому мегаряне легко могли захватить их либо себе на потеху, либо для того, чтобы потребовать выкуп. И они клюнули на это. Отправив женщин и детей прочь, мы, чисто выбритые и переодетые в женское платье, играли и плясали на берегу, поджидая мегарян. Они прибыли и ринулись с корабля, точно свора борзых, спущенных с привязи, мы же продолжали танцевать, сжимая спрятанные кинжалы. Мы убили их всех и практически не потеряли ни одного человека, но это было отвратительно и позорно. Здоровенный детина, который подошел ко мне, был недурен собой и, вероятно, думал, что легко овладеет мной тут же на песке. Я обеими руками всадил меч ему в почки, и на его лице появилось недоуменное выражение, как у обманутого ребенка. Он отпихнул меня — все кругом дрались, натыкаясь на нас и наступая нам на ноги, — и скорчившись рухнул на землю, отбиваясь ногами, и я никак не мог вытащить свой меч. Песок намок от крови, и все то и дело поскальзывались. Я попытался задушить его, но, даже умирая, он был раз в десять сильней меня. Уже испуская дух, он оттолкнул меня, как какую-то досадную помеху, вроде тучи комаров. Я вопил так истошно, что почти ничего не видел, — к тому же умирающий мегарянин придавил мне левую ногу, — однако я нащупал камень и занес его над ним. Увидев, что ему грозит, он застыл на мгновение и смирился со своей участью. Я убил его. Его кажущееся безразличие потрясло меня до глубины души. Я еще некоторое время пролежал на песке, рыдая и выкрикивая ругательства по адресу Туки. Я был уверен, что вижу ее, обнаженную, сияющую, как снежная вершина, и она улыбается мне, а чуть поодаль стоит ее рабыня. Странное видение. Когда сражение закончилось, мы отплыли на Саламин, не снимая заляпанных кровью женских одежд, и захватили остров. В этой битве я уже не принимал участия. Мне не повезло: спрыгнув с корабля на камни, я сломал ногу, что, впрочем, и спасло мне жизнь.
Два месяца я провалялся в постели. Тука навещала меня и очень рассудительно нежным голосом втолковывала, что девушка не должна позволять своему возлюбленному идти на войну без ее благословения и клятвы верности. На меня это не производило впечатления, она ведь по-прежнему была дочерью старика Филомброта. Но от шелеста ее платья, когда она входила в комнату, от робкого, невесомого, как свет, прикосновения ее руки мне казалось, что я внутренне истекаю кровью и погибаю, утратив надежду, озлобленный и недостойный прощения. Всем своим существом я болезненно ощущал ее присутствие, как будто ее едва уловимый аромат заменил воздух, которым я дышал. Я страстно ненавидел самого себя и в отчаянии во всем обвинял Туку, как проклинал бы и богов, будь они рядом. (Я наврал ей про свою сломанную ногу — и она думала, что я герой.) Избегая моего взгляда и лукаво улыбаясь, она говорила, что, когда я поправлюсь, она преподнесет мне подарок. Наконец, помимо моей воли, мне стало лучше, и я согласился встретиться с ней около огромной старой оливы у виноградника, где мы когда-то вместе играли, и принять ее дар. Я вымылся и принарядился, не переставая при этом ворчать и проклинать самого себя (разум — коварное оружие), затем, сжимая зубы и преувеличенно хромая для пущего героизма, пошел на свидание под оливой. Тука лежала в островке солнечного света, нагая, как богиня. Рабыня сидела поодаль, повернувшись к нам спиной. Меня вдруг охватил жуткий стыд, и я, бия по земле кулаками, рассказал Туке про свою ложь. Ничтожество! Она успокоила меня, прижала мое лицо к своей груди. И я принял ее дар.
12
Верхогляд
О боги, боги, боги! Как можно так жестоко измываться над живым существом? Я становлюсь сумасшедшим, и мне не к кому обратиться за помощью. Я прочитал, что он пишет, его план для меня, и поначалу счел это очередной порцией его треклятой белиберды. Но он пишет на полном серьезе! Он действительно собирается обезумить меня!
Вчера прямо у нас на глазах произошло убийство. Какой-то человек, пригибаясь, стараясь остаться незамеченным в высокой траве, бежал через поле к тюрьме, к одной из камер дальше от нашей, — и вдруг, непонятно откуда, появились два всадника-спартанца и поскакали галопом за беглецом; я услышал свист травы и стук копыт и увидел, как один из всадников нагнулся на скаку — больше я ничего не успел заметить, — и когда они умчались, на том месте осталось торчать копье, чуть наклонно, как указательный знак, и ничто не шевелилось, даже копье. Мне показалось, что я несколько часов разглядывал его, но ощущение было обманчиво: всадники сразу осадили коней и поскакали обратно, и я увидел, как они спешились, подобрали тело, закинули его на круп одной из лошадей, потом снова вскочили на коней и умчались прочь.
— Агатон! — крикнул я, задыхаясь от волнения. Но он стоял прямо позади меня и тоже видел все это. Он, казалось, ожидал, что это должно было произойти.
Он покачал головой и вернулся к столу.
— Нам предстоит долгая и суровая зима, Верхогляд.
На мгновение я рассвирепел. Прыгнул на него, выхватил костыль и уже готов был отдубасить его, но вместо этого заорал:
— Зима, зима, зима! Долдонишь одно и то же! Свихнуться можно! Опять эта твоя блядская метафора!
Он ждал, что я его ударю.
Никогда еще я не был так зол. Вся камера озарилась кроваво-красным светом.
— Прямо у тебя на глазах гибнут люди, а ты только и знаешь что портить воздух да нести какую-то дикую ахинею о бабах и давно мертвых политиках. А тем временем люди действительно гибнут! В конце же концов есть вещи, которые нельзя терпеть!
Он выкатил на меня глаза. Я занес костыль, собираясь размозжить ему голову.
— Чепуха, — сказал он.
Я рухнул на пол. Не знаю, что случилось, просто я потерял сознание, полностью отключился: что-то вспыхнуло в моем мозгу, и потом — пустота, будто меня кто-то ударил. Может быть, Аполлон. Не знаю. Никогда такого со мной не было. Когда я очнулся, Агатон сидел на кровати и рассеянно гладил меня по голове, лежавшей у него на коленях, но мысли его, казалось, витали где-то за тысячи миль отсюда. Я тряхнул головой. Она жутко болела. Я поискал рукой лампу, но не нашел. Тут я вспомнил, что хотел убить Агат она, и мне вдруг стало ужасно стыдно. В сущности, он неплохой старикан, хотя воняет, как преисподняя, особенно вблизи. Я заплакал, и он снова принялся гладить меня. Я сказал: