Удомо молчал. Слова Мэби явно предназначались ему.
— А ты как думаешь, Майк, может она о себе позаботиться?
— Не желаю я тут сидеть и слушать, как вы меня обсуждаете, будто я какая-то подневольная африканка… — Рассердиться на Мэби всерьез Лоис просто не могла. Слишком хорошо его знала, слишком была к нему привязана. — Вы устали, Пол, и мы с Майклом тоже. Кончайте и пойдем.
— А я хочу рассказать вам о своем племени.
— Вы мне уже рассказывали.
— Этого ни разу не рассказывал. Вот Майк подтвердит, что я говорю правду. Знаете ли вы, что племя, к которому я принадлежу, считается самым диким, самым отсталым во всей Африке. Даже наши соотечественники-панафриканцы смотрят на нас сверху вниз. Когда жители равнин хотят отозваться о ком-то с пренебрежением, они говорят: «Он хуже всякого горца». Правда, Майк?
— Вы устали, — мягко сказала Лоис.
— Да. — Мэби вздохнул. — Веди ее домой, Майк. И не обращай на меня внимания. Я сам не знаю, что со мной происходит.
Они свернули на Хэйверсток-хилл и пошли вверх по пологому откосу, который постепенно становился все круче. Ночь была ясная и очень тихая. Звезды колко мерцали в черном небе. Месяц из узкого серпа превратился в апельсиновую дольку. Изредка мимо проносились машины, изредка попадались прохожие. Но чаще улицы были пустынны. Они подошли к станции метро «Белсайз парк».
— Здесь вы можете сесть на автобус, — сказала Лоис.
— Я провожу вас до дому, — ответил Удомо.
Они перешли улицу, миновали кошерные лавки[9]. Кафе напротив метро оказалось открытым.
— Давайте выпьем чаю, — сказал Удомо.
Она подумала: «Какой он сегодня тихий. Кажется, он из тех, кто умеет молчать».
Они вошли в кафе. Зная, что он будет рад теплу, она направилась к угловому столику возле электрического камина. Усталая официантка приняла заказ.
Лоис откинулась на стуле и ждала, чтобы он заговорил. Конечно, это глаза делают его лицо хмурым и печальным. Как странно, у всех у них в минуты покоя лица становятся печальными. Может быть, печаль присуща самой Африке и их удел носить в себе частицу этой печали? Может быть, Африка— печальный континент? И не потому, что так сложилась ее судьба, а по своей природе? Она замечала эту грусть у всех африканцев, с которыми ей приходилось встречаться. Но зато уж если они смеются, то, как солнце, озаряют своей радостью все вокруг.
— О чем вы думаете? — спросил он.
Теперь он мог смотреть ей прямо в глаза и оставаться при этом спокойным.
— О вас, — ответила она. — Я хочу сказать — о вас пятерых и об Африке.
— Вы обязательно должны поехать туда когда-нибудь, — сказал он.
— А какая она, Африка?
Лоис знала, сейчас он обязательно улыбнется.
— Такая же, как всякая другая земля, — ответил он. — Только для нас, тех, кто там родился, лучше ее нет на свете.
Официантка принесла чай.
— Вы так и не ответили мне.
Ей казалось, она видит, как воспоминания проходят перед ним. Может, теперь он разговорится.
Он начал говорить медленно, тщательно подыскивая слова, глядя ей прямо в лицо невидящим взглядом.
— Африка? Она немного похожа на сердце. Представьте себе ее очертания. Она похожа на сердце. Африка — это мое сердце, это сердце всех нас — людей с черной кожей. Без нее мы ничто. Пока она несвободна, мы не люди. Вот почему мы должны освободить ее. Или умереть. Вот так!
Теперь взгляд его уже не был невидящим, в нем читались вызов и робость. Она подавила в себе желание спорить, убеждать. Разве можно оспаривать то, что недоступно твоему пониманию? А если и можно, она все равно не будет.
— Я понимаю, — спокойно сказала она и стала разливать чай.
— Этого не понять ни одному белому, — сказал он.
Скованность его исчезла. Он весь раскрылся. И вдруг оказалось, что в нем нет той неистовой, неукротимой силы, которая страшила ее. Перед ней был милый, обаятельный человек, каких она давно не встречала. Она подвинула к нему чашку. Он взял ее руку и сжал осторожно и нежно.
— Я рад, что вы спросили меня о моей стране, — сказал он. — Вы заставили меня подумать. И теперь я знаю. На свете нет ничего более важного.
Она внутренне съежилась и отвела глаза в сторону. Может быть, на родном языке он красноречивей. Ведь он образованный человек, имеет ученую степень. Почему же ему так трудно находить слова, когда речь заходит о том, что его глубоко волнует? Может быть, раньше он ни с кем не делился своими сокровенными мыслями?
Он перевернул ее руку ладонью кверху.
— Какая маленькая, — сказал он.
— У всех женщин маленькие руки, — возразила она.
— Никогда раньше не замечал, — сказал он.
— Значит, вы никогда не влюблялись.
— Никогда, — подтвердил он. — Лоис, вы любите Мэби?
— Увы, нет. А было бы хорошо, если бы мы с ним любили друг друга.
— Он вам очень нравится?
— Да, мне нравятся такие люди.
— Художники? Как ваш муж?
«Вот оно. Начинается», — подумала Лоис.
— Дело не в этом. Просто я люблю таких людей.
— Вы мне нравитесь, Лоис, — сказал он.
— Очень рада. — Она налила ему еще чаю.
— Я хочу сказать, вы мне нравитесь… в определенном смысле. — Он с трудом выговорил эти слова.
Она быстро взглянула на него.
— Это от одиночества, Майкл.
— Я одинок. Это правда.
— Тогда найдите себе какую-нибудь славную девушку. Пол может вас познакомить, у него много приятельниц.
Он подождал, чтобы она взглянула на него, затем сказал:
— Я хочу вас, Лоис.
В ней поднялось возмущение.
— При чем тут я? Вы что, влюблены в меня? Или думаете, со мной легко завести интрижку?
— Вы мне нравитесь, — тихо, но твердо произнес он.
— Вы что же, спите с каждой женщиной, которая вам нравится?
— Нет.
— Тогда при чем тут я?
— Вы сердитесь. — Он улыбнулся широкой настоящей улыбкой, осветившей и его глаза. — Мне нравится, когда вы сердитесь.
Она попыталась подавить смущение.
— Прекратим этот разговор, Майкл. Мне скоро сорок. С меня достаточно романов, которые были у меня в молодости. Я не люблю романов: в них есть что-то нечистоплотное, неопрятное… Мне не нужен мужчина…
— Каждой женщине нужен мужчина, — сказал он.
Она замолчала и холодно посмотрела на него.
— Вы же сами знаете, что это так, — спокойно сказал он.
— Прошу вас, прекратите это. — Она вдруг почувствовала себя невероятно усталой, ее утомила спокойная самоуверенность этого человека. — Пойдемте-ка лучше домой.
Он расплатился, взял машинку и вышел следом за ней.
От кинематографа растекалась толпа. Они выбрались из людского потока и стали подниматься к дому Лоис.
— Вы еще сердитесь? — спросил он.
— Нет, — устало сказала она.
Прощаясь у дверей, он поцеловал ей руку.
— Я читал, что женщинам это нравится, — сказал он.
Лоис понимала, что это смешно. Но не смогла рассмеяться.
— Спокойной ночи, — торопливо сказала она.
— Спокойной ночи, Лоис. Завтра увидимся.
«Завтра, — думала она. — О господи! Завтра». Закрыла дверь и стала искать в сумке сигареты. Потом прислонилась к косяку и закурила. Джо Фэрз еще не спала. В кухне горел свет, оттуда доносился мужской голос. У Джо кто-то был.
— Это вы, Лоис? — окликнула Джо.
— Да.
— Идите пить с нами какао. Генри сейчас уходит. Мы были в театре.
— Спасибо, не хочу. Только что пила чай. И потом я устала, как собака. Спокойной ночи!
Она прошла в свою спальню. Зажгла огонь в камине и села на постель. Немного погодя встала, подошла к зеркалу и стала смотреть на себя.
Ну чего ты боишься, Лоис? Ты же всегда считала, что у тебя ясный ум. И ты умеешь трезво смотреть на вещи. Если ты не захочешь, ничего не случится. Ведь ты не хочешь, чтобы это случилось. Ну и не случится. Случится! Только если ты захочешь. Не захочу. Тогда не случится. Все равно случится. Только потому, что ты этого хочешь. Но я не хочу. Хочешь! Нет, не хочу. Ты мне надоела. Если ты хочешь, это случится, если нет — не случится. «Загляни ко мне в гости, — сказал мухе паучок…» Не обманывай себя — ты не наивная девочка. Ты — женщина, и вдобавок опытная. А он— простодушный, неискушенный человек. Если ты прямо скажешь ему «нет», он уйдет. Ты его не знаешь! Ах, скажите пожалуйста… «Загляни ко мне в гости, — сказал мухе паучок…» Себе можешь морочить голову, сколько угодно, но меня ты не проведешь. Конечно, это все подлое англосаксонское пуританство, иначе ты не можешь: пусть будет виноват кто-то другой, и предпочтительно человек низшей расы, бесправный. Главное, придерживайся старой испытанной линии: «Я этого не хотела, не знаю, как это вышло». Но почему все-таки я так боюсь? Ты знаешь почему. Кажется, ты окончательно разучилась думать. Потому что меня когда-то очень обидели. Ага, условный рефлекс. Значит, дело вовсе не в нем? Ну-ка, ответь сама себе.
9
Кошерные лавки — лавки, где продаются продукты, которые еврейский закон допускает в пищу.