Он помолчал с минуту, побарабанив пальцами о край стола. Все они почему-то барабанят в таких случаях
о стол пальцами. Лицо его постепенно утеряло приветливость. Губы сжались, и брови сдвинулись. Еще бы!
Ведь он в это время вспоминал тот страшный летний день, когда я повел на его землю отряд гитлеровских
молодцов и потом кинул ему в спину нож. Вспомнив это, он снова придвинулся поближе к столу и произнес то,
что мне рано или поздно суждено было от него услышать:
— А документики при вас есть какие-нибудь?
— Есть.
Я достал из бумажника паспорт. Принимая его от меня, он проворчал с укоризной:
— А говорите, с Тимофеем Григорьевичем на одном фронте воевали.
Я ответил:
— Да, на одном. Только я с той стороны, а он с этой.
— А-а! Ну разве что так.
Просмотрев паспорт, он покосился на мой бумажник. Я понял его мысли и протянул ему свой пропуск, а
за пропуском — справку об отпуске и, наконец, бумажку, помеченную штампом их Министерства внутренних
дел. И опять эта бумажка оказалась главной среди других. Прочитав ее, он кивнул с довольным видом и вернул
мне все документы. Но какие-то сомнения у него еще оставались, и он с укором напомнил мне:
— А говорите, что вы друзья с Тимофеем Григорьевичем.
Я ответил:
— Да. Мы выпили с ним за дружбу.
Он опять кивнул и, подумав немного, сказал:
— Правильный он мужик, этот Тимоха. Серьезный мужик. Что же вы у него надольше-то не остались?
Ответить на это я мог только одно: мне надо скорее на станцию, на станцию, на станцию. Но я не ответил
так. Я знал, как надо у них отвечать на подобные вопросы. Я сказал:
— А мне везде интересно, простите в заверении. Я хочу побольше увидеть, чтобы рассказать потом
своим финнам, как живут русские люди.
Так я ему ответил, не забыв попутно воздействовать на него словом вежливости. И это сразу помогло.
Лицо его утеряло суровость. Брови раздвинулись, и губы перестали сжиматься. Одобрительно глядя на меня
своими серо-зелеными глазами, он кивнул и даже хлопнул по столу ладонью:
— Вот это хорошая затея! Рассказать им действительно надо, чтобы развеять небылицы, которые там про
нас распространяют.
— Да, такая у меня цель.
О, я умел с ними разговаривать! Не знаю только, почему им так хотелось, чтобы о них везде
рассказывали всю подноготную. Но я не собирался отказывать им в этом странном желании. Что ж, могу и
рассказать. А он продолжал:
— Очень правильное дело вы задумали, а главное — для развития нашей дружбы с Финляндией
полезное. Пожалуйста, ходите, присматривайтесь, вникайте. А мы со своей стороны тоже с радостью вам
поможем. Давайте-ка вот оставайтесь у нас на недельку, а? Поживете, понаблюдаете и с людьми познакомитесь.
А там и дальше махнете.
Вот как дело повернулось. Я даже не сразу придумал, что ответить на такое заманчивое предложение.
Только его мне и недоставало для полноты картины. Ах, как я мечтал об этом! С каким замиранием сердца
томился и терзался вопросом: оставят они меня на недельку в селе Каптюкине или нет? И вот они оставляли.
Исполнилась мечта моей жизни. Но я не торопился давать согласие. Я только спросил:
— А куда дальше?
Он развел руками:
— А куда вам вздумается. Можете в Покровский сельсовет. У них там тоже уйма всяких интересных
преобразований.
Я спросил:
— Это где церковь есть, в которой еще молятся?
— Да. Там она еще действует.
— А почему не закрыли ее, как здесь?
Меня, конечно, мало интересовало, почему они там не закрыли, а здесь закрыли. Но чем-то надо было
занять его рот, чтобы не дать ему произнести нежелательные для меня слова. И вот я отвлекал его вопросами.
Он ответил:
— Зачем закрывать? У них там еще человек пятнадцать — двадцать набирается к обедне из окрестных
деревень.
— А закрыть — и не будут набираться.
— Зачем же? Пусть молятся на здоровье. Это в основном старушки да старики. Зачем их обижать? Еще,
чего доброго, мученическим духом проникнутся, вроде того, что было у христиан в Древнем Риме. Бог с ними!
А молодежь у нас духовно здоровая и больше к художественной самодеятельности тяготеет, к технике всякой и
к спорту. В той церкви священник напрасно на молодых рассчитывал. Не вышло! И наступит время, когда он
будет вынужден свернуть свое хозяйство. Придет в один прекрасный день в церковь, побродит по алтарю,
поскучает, никого не дождется, повесит на двери замок и пойдет работать счетоводом в колхоз.
— Неужели так будет?
— Обязательно. Ведь корни-то у религии постепенно отсыхают. Пока что их еще питает
капиталистический строй, который порождает с одной стороны непомерное богатство, а с другой — нищету.
Там религия нужна богатому для оправдания его существования. Вот он и вскармливает ее, чтобы она
навязывала бедняку веру в лучшую жизнь за гробом. А нам не надо загробной жизни. Мы и здесь, на земле,
неплохо устраиваемся. И уж если даже наше поколение не нуждалось в боге, то они вот и подавно не будут
знать, к чему его приспособить. — Тут он кивнул на свою девочку. — Она вон с подругами школьными мечтает
о том, как бы в нашем селе все улицы озеленить и колхозный сад расширить. А плоды своих трудов они в этой
жизни собираются вкусить, а не в какой-то другой, выдуманной. Попробуйте этому поколению заново навязать
веру в бога. Ничего не выйдет. Другое дело — ее бабушка. Она с этими иконками уже неразделима. Ну и пусть
молится. Кстати, и за меня, грешного, словечко замолвит перед всевышним.
Он встал и, кажется, кончил говорить о боге. Но это не означало, что совсем умолк. Он мог опять
вспомнить наш прежний разговор и кое-что из него повторить. А я не хотел вспоминать наш прежний разговор.
То есть нет, почему же, я хотел вспомнить, имея в виду советы Ивана Петровича. Отчего не вспомнить?
Разговор был очень интересный и нужный для дела мира, и все такое… Но я забыл его. Экая досада! Я так
хотел опять вернуться к прежнему разговору и не мог вспомнить, о чем он был. Ай-ай-ай, как нехорошо
получилось! Но зато он помнил. Это было видно по его лицу. И он уже раскрыл рот, чтобы возобновить его, но в
это время я спросил:
— А жена у вас молится?
Пришлось ему отказаться от возобновления прежнего разговора и дать мне ответ:
— Нет, не молится. Хватает ей дел и без этого.
— Каких дел?
— Да разных. Мало ли их в колхозном хозяйстве. Сейчас она с сынишкой на сеноуборке. Потом
повторная прополка им предстоит, пропашка, силосование. А там, глядишь, и жатва подоспеет, и сев озимых.
Лен тоже свое потребует. Скучать им о боге не приходится.
— А вам?
— Да и мне тоже, хотя я в колхозе и не состою.
Вот как у них, оказывается, бывает. Жена и сынишка состоят в колхозе, а муж не состоит. Я спросил без
промедления:
— А где вы состоите?
— В сельсовете председателем работаю.
— А сельсовет — это разве не колхоз?
— Нет. Это низовой орган Советской власти на деревне. А колхоз — это сельскохозяйственная артель со
своим председателем.
Вот как, значит, устроена у них в деревне власть. Она в руках председателя сельского Совета. А над
сельскими Советами, как я уже раньше выяснил, у них стоят районные и областные Советы. И при них есть
выборные депутаты, которые ездят постоянно туда и сюда, ибо им до всего есть дело. Но меня, конечно, из всех
этих Советов больше интересовали областные, вернее — один из областных Советов, а еще вернее — один из
депутатов этого областного Совета. И, думая об этом депутате, я все ближе подвигался к двери, готовый в то же
время снова задать вопрос, как только губы председателя приоткроются. Но пока еще он медлил их
приоткрывать. И правильно делал. Зачем было затруднять их по пустякам, если они уже успели так удобно