заметив это, посоветовал:
— Попейте хоть воды на дорожку.
Ведро у него уже стояло на краю колодца рядом с первым, блестя своими мокрыми боками на утреннем
солнце. Вода в нем так раскачалась, что первое время выплескивалась через край целыми комьями, которые тут
же разбивались о цементный край колодца на мелкие брызги.
Конечно, не мешало попить немного после соленого арбуза. Вода из такой глубины была, наверно,
холодная и приятная, Но мне не нравился смех в его глазах, и я не стал пить. Живот мой был полон соком
арбуза, пусть соленого. Зачем стал бы я пить еще? И я ответил:
— Нет, спасибо. Не хочу.
Он сказал:
— А я цибарку все-таки оставлю. Напьетесь, як назад повертаетесь.
— Зачем же я назад повертаюсь?
— Да так…
И на этот раз он уже совсем откровенно оскалил свои зубы, блеснувшие на солнце между его румяными
губами одним цельным куском, словно молодой снег.
Я махнул рукой и больше не оглянулся, пока не прошел огороды. Оттуда я еще раз посмотрел в его
сторону и увидел, что одно ведро он все-таки оставил на краю колодца, как обещал, а с другим уже шел через
двор. Он так легко нес полное ведро воды, как будто оно было наполовину пустым. Похоже, что он собирался
очень скоро превратиться в такого же великана, как и его отец. Не в этих ли краях набирал Ермил Антропов
свой легион двухметровых?
Пройдя за огородами немного вверх, я выбрался из впадины, которую занимала деревня, и шагнул прямо
в пшеницу. Занятая ею полоса тянулась дальше, чем я предполагал, глядя на нее из впадины. Но все равно я
пошел по ней, раздвигая перед собой руками колосья и стараясь попадать ногами в междурядья, чтобы не
ломать стеблей. Идти таким способом было не очень удобно, и хотя через полчаса от деревни, заслоненной
пшеницей, остались на виду только крыши домов и вершины деревьев, однако отошел я от них немногим далее
километра.
Повернувшись к деревне спиной, я снова вытянул руки вперед, продолжая свой путь между колосьями.
Перед своими глазами я видел сплошное хлебное море до самого горизонта, и по этому морю гуляли волны.
Они шли слева от меня, подгоняемые легким ветром, и уходили вправо, навстречу солнцу, которое уже довольно
крепко припекало справа мое лицо. И, приходя ко мне слева, они слегка хлестали меня колосьями по левому
боку и по левой руке, как бы недовольные тем, что я их разрывал, а затем, огибая меня и снова смыкаясь,
уходили вправо к отдаленному горизонту.
Правда, горизонты мои были не такие уж отдаленные, если принять во внимание, что над колосьями
торчали только мои плечи и голова. Кроме того, я знал, что позади меня над пшеницей выступают крыши домов
и деревья, а слева невдалеке проходит дорога, разделяющая посевы. Да и внутри посевов попадались кое-где
просветы до метра шириной. И только издали глаз принимал все это за сплошное хлебное море.
Пройдя еще с полчаса, я стал внимательнее вглядываться вперед, надеясь там увидеть жнецов с их
уборочными машинами. Но сколько я ни вглядывался, становясь на цыпочки и вытягивая вверх шею, жнецы не
показывались.
И тут меня осенила догадка. Я даже приостановился на минуту — до того просто она все объясняла. Они
работали ниже того уровня, на котором находился я. Та пшеница, которую они убирали, росла в такой же
впадине, в какой стояла их деревня, и появиться перед моими глазами они должны были внезапно, как только я
выйду к этой впадине.
Стоя на месте, я даже подпрыгнул слегка, надеясь увидеть их там, впереди. Трудновато было, конечно,
подпрыгивать с арбузом в животе, но я подпрыгнул еще и еще, взлетая с каждым разом выше. Горизонт мой при
каждом прыжке немного раздвигался, но прыгал я зря.
Дальше я двинулся чуть быстрее, уже не так деликатно отстраняя набегающие на меня волнами слева
колосья. Надо было скорей добраться до жнецов, сказать хозяину спасибо за приют и выйти на дорогу, чтобы
продолжить без помех свой путь к Ленинграду. Дорога позволила бы мне идти самым полным шагом. И пусть
она немного отклонялась к западу, в любое время она снова могла дать поворот на север. Важно было успеть
отшагать по ней как можно дальше, пока съеденная пища давала силу для ходьбы.
Арбуз понемногу растворился внутри меня, перестав отягощать живот. Зато начала сказываться его
соленость. Однако большой беды в этом не было, потому что я мог напиться воды у жнецов. Но они почему-то
упорно не хотели появляться на моем пути вместе с той впадиной, в которой косили хлеб.
Правильно ли я шел? Стараясь не сбиться с пути, я все время подставлял солнцу правую щеку. Но ведь
солнце-то двигалось. Значит, и я отклонился от своего направления. Оглянувшись на деревню, я увидел, что
действительно отклонился. Ей следовало находиться прямо за моей спиной, а она чуть сместилась в сторону. От
нее уже немного осталось на виду: только несколько самых высоких деревьев и три крыши, покрытые
шифером.
Повернувшись к ним спиной, я направился дальше, отстраняя левой рукой набегающие на меня волны
пузатых колосьев. Теперь жнецы были где-то уже совсем близко. Еще десяток-другой шагов — и я мог начать
выискивать глазами среди их уборочных машин и самосвалов то место, где они хранили воду. Без воды они не
могли там работать. Вода у человека должна быть не только дома в колодце, но и там, где он работает.
Мне вдруг вспомнился почему-то большой прозрачный комок воды, летящий из влажного ведра на ребра
колодца, где он разбивается на мелкие огненные брызги и стекает на землю. Не знаю, почему он мне вдруг
вспомнился. Надо полагать, была она холодной, та вода, вытащенная из такой огромной глубины. Стоило даже
попробовать воду из того ведра. Напрасно я отказался. Теперь я знал бы по крайней мере, какая у них на вкус
вода в колодце.
Кстати, я понял, почему скалил зубы тот юнец. Он знал, что жнецы работают далеко. Вот почему он
сказал: “Оставлю цибарку”. Он думал, что я не дойду до них и вернусь. А я почти уже дошел, и его цибарка
напрасно дожидалась меня, стоя на краю колодца. И напрасно нагревалась в ней вода под лучами солнца. Уж
лучше нес бы он ее домой и пил сам, пока она не превратилась в кипяток. Пить в жаркое время теплую воду не
очень-то приятно. Теплой водой никогда толком не напьешься, сколько ее ни пей. А холодная вода дает себя
знать с первого же глотка, особенно если сделать глоток побольше, окуная рот поглубже в ковш с водой. А если
не переводя дыхания вылить в себя весь ковш, то сразу чувствуешь, как угасает внутри тебя жар и как холодная
влага начинает напитывать каждую твою иссохшую клеточку.
Одним словом, напрасно он приманивал меня своей водой. Я не хотел пить, если на то пошло. Вода
никогда меня особенно не привлекала, а длительные прогулки в палящий зной сквозь драчливую пшеницу,
наоборот, были самым любимым занятием в моей жизни.
Подпрыгнув еще несколько раз для расширения горизонта, я продолжал свою приятную прогулку вдоль
пшеничных волн, идущих слева, чувствуя в то же время, как солнце все выше поднимается в небе, заходя мне за
спину. Чтобы легче дышалось, я отвязал галстук и, спрятав его в карман, расстегнул ворот рубахи. Все у меня
шло как надо — чего там! Для подтверждения этого я даже спел песенку про веселого торпаря с припевами
“Хип-хей!” и “Тралла-лла-лей!”.
И вспомнив, что песенку эту любил напевать иногда своим натужным голосом старый Ахти Ванхатакки,
я заглянул попутно туда, в далекую каменистую Кивилааксо, и увидел, как он там восседает на пороге своего
крохотного деревянного домика с трубкой во рту. Он восседает с таким видом, будто усиленно обдумывает что-
то очень важное, и это важное, судя по его виду, имеет касательство по меньшей мере к делам целого