И он взял понемногу от каждой пачки. Но никто не притронулся к тому, что он оставил на столе. Я тоже
не притронулся и даже не взглянул больше в направлении стола. К открытой двери устремился теперь мой
взгляд, и ноги мои понемногу несли меня туда же.
Я знал, что не уйду, не сказав на прощание доброго слова этим хорошим людям, с которыми только что
сидел за одним столом. Но мои ноги, несмотря на это, все-таки несли меня мало-помалу, то боком, то пятками
вперед, все ближе и ближе к двери.
И вот я уже стоял среди мальчиков и девочек, запрудивших выход. А бритоголовый детина с толстой
шеей и тяжелыми мускулами, распиравшими его сетчатую безрукавку, уже готовился уступить мне дорогу,
когда раздался возглас Ивана:
— Аксель! Аксель! Никак ты опять куда-то заторопился?
Разве заторопился? Ах, да! Выходило, что так оно и было. То есть заторопились мои ноги, заторопились
глаза, сами не сознавая, куда и зачем. Но Иван своим вопросом напомнил, что мне действительно надо
поторопиться в одно вполне определенное место, и я сказал:
— Да… То есть нет, конечно… Но могу не поспеть… если в Адлер…
И, перебивая меня, Иван вскричал грозно:
— Аксель! Я тебя убью!
А жительница здешних гор спросила меня с улыбкой:
— Скажите откровенно, в чем мы так провинились перед вами? Почему вы не желаете видеть нашу
страну? И не кажется ли вам, что вы этим не столько своего русского друга обижаете, сколько нас?
На этот вопрос надлежало ответить без всякой хитрости. Иного ответа я не мог дать ей, смотрящей на
меня такими красивыми черными глазами с выжидательной улыбкой на свежих, влажных от вина губах. Не мог
я схитрить еще и потому, что все остальные, услыхав ее вопрос, тоже придвинулись в ожидании моего ответа.
И, глядя ей прямо в глаза, таившие в своей черной блестящей глубине все их загадочное южное царство, я
сказал:
— Такую страну, как ваша, надо осматривать без торопливости, чтобы как следует вобрать в себя всю ее
красоту. И я поступлю неуважительно, если проведу в ней два-три дня и потом скажу: “Я видел Абхазию”. Или
даже: “Я видел Грузию”. Это будет неправда. Весь отпуск надо ей посвятить от первого до последнего дня.
Грузин из Тбилиси, выслушав это, сказал негромко своей жене-армянке:
— В какой-то мере это правильно.
Та молча кивнула. И все другие тоже как будто согласились с моими словами. А я, чувствуя это, стал
прощаться с ними и первым долгом протянул руку жительнице здешних гор. Она сказала:
— Непременно приезжайте на весь отпуск.
И другие по очереди повторили примерно то же. А Иван так стиснул мою ладонь, что в ней
спрессовались и склеились вместе все кости и жилы. И пока я расклеивал и расправлял их, приводя в прежний
порядок, он сказал:
— Голову тебе оторвать мало за измену. Но я это так не оставлю! С первым же рейсом буду у тебя в
Ленинграде.
Я ответил, что буду рад увидеть его там, и поспешил на улицу. Бритоголовый детина уже стоял на дороге
возле своей машины. К нему быстрой и легкой походкой с пиджаком в руках шел Васо. Асфальтовую дорогу от
столовой отделяла небольшая канавка, заросшая травой. Напротив столовой она была перекрыта деревянным
настилом в четыре бревна. Васо перешел канавку по этому настилу. А я, торопясь к Адлеру, пошел от столовой
наискосок, минуя настил, и через канавку прыгнул тоже наискосок.
Но выпитое грузинское вино наказало меня за мое невнимание к этой стране. Утяжелив мои ноги и
голову, оно помешало им соразмерить силу прыжка с шириной канавы, и, вместо того чтобы оказаться на
дороге, я едва допрыгнул до противоположного ската канавы. Пока я выбирался оттуда, скользя ногами по
густой и влажной от росы траве, Васо выжидал, стоя у открытой дверцы машины. А когда я наконец выбрался
на дорогу, он спросил вежливо:
— Вы сейчас куда направляетесь, товарищ Аксель?
Я ответил:
— В Адлер. Оттуда в десять тридцать идет автобус в Сочи.
Он сказал, оставаясь вежливым и серьезным:
— Вы простите меня. У каждого свои странности. Но сейчас уже десять сорок.
Я взглянул на свои часы. Да, так оно и было. Автобус я прозевал. Вот как обернулись мои дела. Васо
выждал, пока я как следует не усвоил это, и потом сказал с той же вежливостью:
— К сожалению, доставить вас в Адлер к десяти тридцати не смогла бы сейчас даже наша “победа”. Но
непосредственно к теплоходу она, без сомнения, успеет. Не желаете ли?
И он шире распахнул дверцу машины, знаком приглашая меня сесть внутрь. Я не был готов к такому
повороту дела и не знал, что ему сказать. Но мои ноги, независимо от этого, уже несли меня к машине. Не
говоря ни слова, я плюхнулся на заднее сиденье. Васо сел впереди меня рядом с водителем, который
немедленно включил мотор.
В это время возле столовой среди ватаги детишек показались мои недавние соседи по столу. Они
приветливо помахали мне на прощанье. Только Иван сделал сердитое лицо и погрозил мне кулаком. Тем не
менее я помахал им в ответ. Бритоголовый водитель, не оглядываясь, протянул назад свою устрашающего вида
руку, поросшую у кисти темными волосами, и захлопнул перед моим носом дверцу. Недовольный долгим
стоянием, он сильно рванул машину с места и сразу дал ей большую скорость. Меня отбросило назад и прижало
спиной к сиденью. Но я не противился этому. Отбросило так отбросило — плевать. Мне даже удобнее было так
— наполовину сидеть, наполовину лежать. Коварное грузинское вино туманило мне голову, и я закрыл глаза…
Но стоило мне погрузиться на минутку в дремоту, как Васо уже принялся трясти меня за плечо и
приговаривать:
— Товарищ Аксель! Товарищ Аксель!
Я открыл глаза. Машина стояла. Почему она стояла? Мы трогались на ней с места или не трогались? Я
приподнялся на сиденье. У открытой дверцы стоял Васо. Оп больше не теребил меня за плечо, но повторил
настоятельно:
— Вставайте, товарищ Аксель, приехали.
— Куда приехали?
Я все еще не мог понять, почему мы остановились, едва тронувшись с места, но вылез из машины,
вопросительно глядя на Васо. А он сказал, вежливо посторонившись:
— В Сочи приехали. Вот пристань… Вот море. Вот слева от мола — теплоход “Грузия”. А вот билет до
Ялты.
И он вложил мне в руки билет. Я всмотрелся. Да, это был билет. Куда билет? До Ялты, он сказал. Хм. Это
обстоятельство заставило меня еще некоторое время постоять в молчании и поразмыслить относительно того,
что происходило вокруг. И когда наконец у меня в голове все стало на свое место, я полез в карман за
бумажником. Однако он решительно отвел мою руку с бумажником. Я сказал:
— Но ведь за билет по крайней мере я обязан же уплатить!
Он ответил:
— Нет, не обязаны. И, пожалуйста, не обижайте меня разговором о деньгах. В прежние времена я за
такую обиду просто-напросто зарезал бы вас кинжалом.
И он показал, как он это сделал бы. Придерживая левой рукой ножны, которые почему-то висели бы у
него на животе, он правой рукой выхватил бы кинжал и в один миг воткнул бы его мне в грудь. У меня даже
заныло все внутри от внезапности его движений. В ответ я достал из кармана свой перочинный ножик, раскрыл
его и, протянув ему, сказал:
— Мне нечем вас отблагодарить. Но вот вам ножик, и я прошу вас вырезать у меня сердце и разделить
его на шесть кусочков. Это все, что я могу предложить вам и вашим друзьям.
Он улыбнулся. Впервые он так широко улыбнулся мне, показав полностью весь набор своих удивительно
белых зубов. И он ответил:
— Не будем сейчас резать ваше сердце. Сберегите его в целости до следующего приезда к нам в Грузию.
Он протянул руку, и мне пришлось напрячь всю свою силу, чтобы не дать ему раздавить мою ладонь.
Пока он садился в машину, я кивнул водителю, прижав в знак благодарности руку к сердцу. Он в ответ