Джон добавил, что ему не нравится манера обхаживать мать!
Абигейл была ошарашена неистовым письмом Джона. Однако, прочитав письмо второй раз, она была вынуждена признать, что, находясь вдали от дома, он был вправе возмутиться.
Спустя три недели он писал:
«Мир, облегчивший положение остальной части Вселенной, мне кажется, обостряет мою растерянность и обеспокоенность. Я просил Конгресс об отставке, но не предвижу быстрого решения, окажусь в подвешенном состоянии… Я, несомненно, вернусь весной… поэтому тебе не следует что-либо делать, а дождаться твоего старого друга».
К моменту получения этого письма, когда на яблонях набухли почки, а в полях появились светло-зеленые полоски всходов, Нэб вернулась в Брейнтри. То, что в душе Нэб не пробудило внимание Ройяла Тайлера, разлука осуществила в полной мере. Исчезла ее скованность, которую отец восхвалял как величайшую доблесть.
— Мама, теперь, когда отцу известно о мистере Тайлере, нет причины, почему бы он не мог нас навещать, не так ли?
Абигейл колебалась. Она не рассказала Нэб о возмущенном ответе отца.
— За последние месяцы ты не слышала ничего неприятного о мистере Тайлере? — спросила Нэб.
— Напротив, он работал, как крот.
Визиты Ройяла Тайлера ограничились двумя в неделю: часовой прогулкой с Нэб в полдень и единственной чашкой чаю перед возвращением к изучению права. Число судебных дел, поступавших к нему, увеличилось, но он понимал, что сможет зарабатывать на семейную жизнь лишь через два года.
Внимание Абигейл вновь переключилось на бедственное положение с образованием мальчиков; одному исполнилось десять лет, другому — двенадцать. Свободных мест в частных школах не было. Оставалось единственное — просить помощи у мужа Элизабет, преподобного Шоу.
Чтобы добраться из Бостона в Хаверхилл, предстояло проехать восемь часов на дилижансе, и поездка стоила дорого: восемь шиллингов за взрослого и шесть шиллингов за каждого ребенка. Город был основан английскими пуританами, о которых говорили: «Господь Бог просеял всю нацию, чтобы засадить Новую Англию». Во вторую волну иммигрантов входили воинственные отпрыски шотландцев и ирландцев, которых выборные лица Бостона отправили на северо-запад Массачусетса, на земли, вдававшиеся в индейские территории.
Хаверхилл представлял компактную, с близко отстоящими друг от друга домами, деревню, насчитывавшую около двух тысяч жителей. Покорив индейцев, они продолжали враждовать между собой. Население жило зажиточно, главная улица деревни протянулась вдоль реки Мерримак, по которой в Ньюберипорт на Атлантическом побережье сплавлялись солонина, бочарная клепка и обручи, сыры и масло, различные виды поташа. Мэйн-стрит взбегала на холм, над общинными землями возвышалась белая церковь с плацем и парадной площадкой около нее.
Пасторский белый дом с большими окнами стоял немного отступя от Плезант-стрит. В прошлом церковь и площадка около нее были свидетелями бурных сборищ, ибо общину будоражил религиозный раскол.
Пять проповедников не сумели усмирить приход. Преподобный Шоу не отличался сильным характером, но, обладая христианской мягкостью, сумел умерить и похоронить религиозные различия. Наибольший мир, видимо, царил в доме священника с четырьмя колоннами, придававшими ему вид особняка виргинского плантатора, а не церковника, получающего сто фунтов стерлингов в год.
Девушкам в семье Смит повезло: Мэри, Абигейл и Элизабет вышли замуж по своему выбору. Абигейл еще мучила совесть, что она осуждала Джона Шоу.
«В самом деле — почему? — спрашивала она сама себя, целуя двух детишек Шоу. — Потому, что не распознала в молодом студенте зрелого мужчину?»
Она извинилась в душе перед Элизабет, счастье которой не требовало огласки, и поблагодарила свою изящную, быструю умом сестру за то, что Джон Шоу никогда не узнал о ее сопротивлении. Теперь же Абигейл нуждалась в доброте и лояльности зятя. Она откровенно изложила свои заботы: никто другой не может обучить Чарлза и Томми, подготовить их к поступлению в колледж.
— Сестра и брат Шоу, не приютите ли вы их на следующий год или два?
Элизабет обошла комнату, зажигая свечи в стенных бра:
— Решение за моим мужем.
В свои тридцать пять лет преподобный Шоу уже ссутулился.
— Мы не оставим тебя, сестра. Я обучу их всему, что знаю.
Абигейл прослезилась. Она сделала вежливый реверанс:
— Семья Адамс будет вашим вечным должником.
— Если семьи начнут считать свои долги, ростовщики распухнут от денег, — ответил Шоу. — Теперь я оставлю вас одних, сестры, договориться о деталях. Я должен дописать воскресную проповедь. Я бьюсь, как птица, попавшая в шторм, вытягиваю каждую фразу, как утка лапы из липкой грязи.
Джон находился в отъезде три с половиной года. Разлука была столь долгой, что Абигейл охватило оцепенение. В ее сознании все сжалось в комочек, как моряки сжимаются под водонепроницаемыми робами во время шторма на море. Летняя жара действовала, подобно наркотику. Абигейл навестила многих друзей: семью Уоррен, миссис Фрэнсис Дана в Бостоне, семью Шоу в Хаверхилле, своего дряхлеющего отца в Уэймауте, Коттона Тафтса, избранного сенатором штата, семью Кранч. Приходила она по приглашениям на чай, ужин, поскольку собственный дом угнетал ее. Как приятно избавиться от тоски и одиночества в беспечной беседе; удивительно, как бессодержательная болтовня может заполнить пустоту и ускорить бег времени.
Осенью резко изменился ритм ее жизни. К началу сентября стало ясно, что семидесятилетний преподобный Уильям Смит умирает от уремии.
Абигейл созвала семью. Ее отец шептал в перерывах между приступами:
— Есть лишь одна причина, по которой я желаю, чтобы Бог сохранил мне немножко дольше жизнь: мне хотелось бы видеть возвращение твоего дорогого друга.
Он умер через два дня в кругу дочерей и четырнадцати внучат. Не было только Билли; отчаянные усилия трех сестер отыскать блудного сына окончились ничем. Преподобный Смит не называл имени Билли, но каждый раз, когда кто-то входил в его комнату, в его глазах зажигалось ожидание увидеть сына. Утеря Билли явилась тяжким ударом и разочарованием в его долгой и полезной людям жизни. Прощание с семьей вылилось в последнюю проповедь:
— Я старался сотворить все доброе, что мог, дарованными мне талантами и делами своими возблагодарить Господа Бога.
Шесть дьяконов церкви пронесли по извилистой тропе на кладбище простой дощатый гроб. Там собрались все жители Уэймаута и окрестных поселков: несколько сот, которых за сорок девять лет своей службы пастор крестил, наставлял, женил, а затем крестил их детей. Никто не плакал, даже Абигейл; казалось, что это был момент ликования, что такой добрый и требовательный человек прожил такую долгую жизнь и им служил.
Церемония произвела самое сильное впечатление на Нэб. Ей исполнилось восемнадцать лет, и она решила, что наступило время внести ясность в ее отношения с Ройялом Тайлером. Она не сказала ничего матери, но Тайлер не скрывал своего возбуждения, его бодрость и честолюбие били через край. Он преуспел в сборе денег среди должников Джона, что облегчило финансовое положение Абигейл.
В одно из прохладных ноябрьских воскресений восторженные Нэб и Тайлер возвратились с послеобеденной прогулки.
— Миссис Адамс, не пройдетесь ли вы с нами? — пылко спросил Тайлер. — Мы должны показать вам кое-что.
Абигейл накинула на себя теплый плащ и пошла с молодой парой по бостонской дороге мимо столба, обозначавшего одиннадцатую милю, Дерева Свободы, школы, Дома собраний и кладбища. Через четверть мили после камня, отмечавшего десятую милю, они повернули на запад, пошли по проселочной дороге и остановились у дома Вассал-Борланда.
— Вы хотели это показать?
— Да. Семья Борланд принадлежала к тори, чьи дома и фермы конфискованы по решению суда. Миссис Борланд разрешили вернуться после подписания мирного договора. Она выставила на продажу дом, сотню акров, а также пятьдесят акров леса. Цена высокая, тысяча фунтов стерлингов, но это самое хорошее поместье в округе.