После того как сообщения о семимесячных переговорах пересекли Атлантику и дошли до Филадельфии и Бостона, пришло осознание того, что и американским комиссарам пришлось пойти на некоторые уступки.
Английские кредиторы получали обещание выплаты им «реальной стоимости в фунтах стерлингов по всем обоснованным долгам…». Конгресс рекомендует всем законодательным собраниям соответствующих штатов обеспечить возмещение за все поместья, права и собственность, которые конфискованы у тори. Джон одобрил эти меры как законные и справедливые.
Итак, 14 января 1784 года наступил мир. Тринадцать штатов занялись устройством своих конституционных порядков, последние солдаты вернулись домой, заработали фермы, оживилась деловая жизнь.
Предвосхищая признание Голландией Соединенных Штатов, Джон Адамс приобрел за пятнадцать тысяч гульденов первое здание для американского посольства в Европе. Это был принадлежавший графине де Куадт Викерадт прекрасный городской дом, расположенный в «отличном районе и… на престижном участке». У Джона не было полномочий Конгресса на покупку, но цена была соблазнительной, а Соединенные Штаты должны были иметь постоянного посланника в Гааге. При покупке он заплатил десять тысяч гульденов, большая часть суммы покрывалась за счет займа от голландского банкира и старого друга Америки Яна де Нефвилла. Когда же потребовались дополнительные средства для оплаты налогов по передаче недвижимости, Джон опустошил собственный карман. Если бы конгресс не одобрил его действия, он продал бы дом при отъезде из Голландии. Все соглашались, что покупка весьма удачная, и у Джона не было оснований для тревоги. Он обставил дом за счет полученного им жалованья.
Абигейл написала Джону, что готова отправиться в Европу. Нэб упрашивала отца разрешить ей приехать в Гаагу в роли экономки. Джон ответил жене и дочери, что он скоро вернется домой. Он писал Нэб:
«Миссис Роджерс доставила мне твое очаровательное письмо, на котором ты не поставила даты. Твое предложение приехать в Европу и вести домашнее хозяйство папы, заботиться о его здоровье свидетельствует о понимании дочернего долга и любви; идея мне нравится как таковая, но не в практическом плане. Я слишком дорожу тобой, мое дорогое дитя, чтобы позволить тебе пересечь Атлантику. Ты не представляешь себе, что это такое. Если Господь Бог оградит меня и твоего брата при возвращении домой, что, как я надеюсь, случится следующей весной, то я не хотел бы слышать о том, что кто-то из моей семьи вновь пересекает океан».
Молодая миловидная миссис Фрэнсис Дана, жена американского посланника в России, у которого Джонни служил личным секретарем, побывала на обеде в Брейнтри и не скрывала, что крайне расстроена своей разлукой с мужем. В отличие от Абигейл она не считала нужным скрывать свои чувства. Временами Абигейл была готова согласиться с таким поведением, но она предпочла бы отрезать себе язык, чем заявить об этом публично. Выборный Брейнтри спросил ее:
— Если бы вы знали, что мистер Адамс задержится на столь длительный срок за границей, согласились бы вы на его отъезд?
Абигейл подумала несколько минут, а затем под бряцание тазов и птичьих клеток, качавшихся под стропилами лавки, сказала то, что ей продиктовало сердце:
— Если бы я знала, сэр, что суждено свершить мистеру Адамсу, то не только согласилась бы на одиночество, каким бы болезненным оно ни было, но и не возражала бы против еще трех дополнительных лет, избави Господи! Рада, что могу пожертвовать личными чувствами ради общего дела и показать пример того, что считаю себя и семью песчинкой в великом содружестве.
Для некоторых ее друзей революция и победоносная война ушли в прошлое.
Семья Уоррен приобрела дом бывшего губернатора Томаса Хатчинсона в Милтоне. Губернаторы Бернард и Хатчинсон скончались в Лондоне. Дом находился всего в нескольких милях от Брейнтри и был окружен зелеными лугами и плодородными полями. Участие этой семьи в обеде у Абигейл вылилось в мрачное событие. Мэрси утверждала, что буйства революции вызвали потерю рассудка у ее брата Джеймса Отиса. Джеймса Уоррена настолько озлобили годы войны, в ходе которой он дослужился до ранга генерала, что он дважды отказывался представлять Массачусетс в Континентальном конгрессе. Его попросили в третий раз; жители графства Суффолк были настроены против него, раздраженные его нежеланием считаться с интересами страны.
— Для меня все кончилось, — заявил он, выплевывая скорлупу ореха в ладонь своей огромной руки. — Хватит с меня нового, демократического класса, пришедшего к власти, людей, которые в прошлом годились лишь на то, чтобы чистить мои сапоги.
Абигейл не могла понять, чем вызвано раздражение этого доброго человека. Но все больше таких людей встречалось ей в Бостоне и Брейнтри. Иногда это были лица, не сделавшие карьеры на каком-либо посту, иногда — потерявшие в ходе войны ферму, профессию, лавку.
Встречались и такие, кто скорее выиграл, чем потерял, и тем не менее и они были разочарованы, по их словам, ошибочным идеализмом. Это причиняло Абигейл боль, создавая впечатление утери веры в Федерацию, высмеивая саму мысль, что независимые штаты, ввязавшиеся в споры о границах, деньгах, торговле, долгах, разделении властей, могут когда-либо стать единым народом и государством.
Самым же печальным было случившееся с Сэмюелом Адамсом. Он сыграл важную роль в революции, но, когда Соединенные Штаты достигли независимости, нужда в особых талантах кузена Сэма отпала. Его продолжали выбирать членом Континентального конгресса, он принимал участие в дебатах, но неприятности возникли в тот момент, когда Джон Хэнкок ушел с поста председателя Конгресса и возвратился в Массачусетс, где стал первым губернатором. Джон Хэнкок долгие годы дружил и тесно сотрудничал с Сэмюелом Адамсом, теперь же они стали непримиримыми врагами, тратившими большую часть энергии в усилиях подорвать политическое влияние друг друга. Политическая машина губернатора Хэнкока, установившая полноту власти в Бостоне, обрушилась на Сэмюела, обвиняя его в отказе вступить на длительный срок в армию Соединенных Штатов, в попытках подорвать контроль Джорджа Вашингтона над армией, в обмане Конгресса, спровоцировав во Франции спор между Сайласом Дином и Артуром Ли. Сэмюелу пришлось спешно вернуться из Филадельфии в Бостон и защищать свою политическую карьеру.
Абигейл редко встречалась с кузеном Сэмюелом и с Бетси. Сэмюел заседал в Конгрессе несколько лет, но по возвращении в Бостон год назад был выбран в сенат Массачусетса. Абигейл решила, что подошло время исправить положение, и послала Бетси записку, настаивая привезти к ней на субботу и воскресенье Сэмюела для беседы. На эти дни она переведет мальчиков на чердак.
Голова Сэмюела с поседевшими взлохмаченными волосами заметно дрожала. Его глаза бегали, лицо прорезали глубокие морщины.
В субботу вечером она, Бетси и Сэмюел устроились перед камином в гостиной, где некогда четыре Адамса сиживали в годы борьбы и кризиса. Абигейл решилась спросить в открытую:
— Кузен Сэмюел, что испортилось теперь, когда окончилась война? Мы добились независимости, которой вы посвятили свою жизнь. Чем вы недовольны?
Сэмюел взглянул на нее, в его глазах мелькнула искра.
— Поедем в Бостон, и ты увидишь новые лица. Кто ныне контролирует наш штат и наше государство? Патриоты, которые привели к независимости и сражались на войне? Конечно нет! Контролируют барышники и спекулянты. Почтенные купцы вытеснены из бизнеса. Скороспелые джентри скупили особняки тори и заняли их место в обществе. Встань на углу какой-нибудь бостонской улицы и понаблюдай за подонками в самых дорогих каретах. Кто они такие? Джеймс Уоррен скажет тебе: «Это те, кто пять лет назад чистил бы мне сапоги». А чем они занимаются? Изображают, будто в любом пустом развлечении и пустяке они самые что ни на есть англичане. Именно это мы импортируем сегодня. Британские безделушки и пустячки. Я ненавижу старых тори и питаю к ним отвращение. Я буду драться до конца против восстановления их собственности, но, честное слово, какая разница между ними и нуворишами? Какие это патриоты! Посмотри, как Джон Хэнкок отметил назначение на пост губернатора. Вечеринки и обеды, балы и оргии, каких Бостон не видел со времен Бернарда и Хатчинсона. Некогда Бостон стоял на переднем крае защиты религии и свободы. Джон Хэнкок подрывает любовь нашего народа к свободе роскошью и соблазном легкой жизни. Скажу тебе, дорогая кузина, революция состоялась не ради этого. Разве ты не понимаешь, что как пуритане мы проиграли эту войну?