Египтяне, напротив, верили в бессмертие души и не считали, что души снова возвращаются на землю. Они также верили, что душа связана с телом после смерти. Поэтому они строили гробницы — гигантские пирамиды. Они бальзамировали тела умерших, ибо считали, что их нужно сохранить и после смерти как опору и жилище души. Таким способом обеспечивалось блаженство души после смерти. Для этой цели рядом с бальзамированным телом клали пищу и писали на стенах гробниц тексты, которые имели отношение к жизни захороненных в них.
Эти представления, мифические и наивные, свидетельствуют о том, что дохристианский мир жил в страхе перед смертью. Он жил с воспринятой от отцов верой, направленный на поиски совершенства, которого ждала и жаждала душа. Впрочем, как микенские, так и гомеровские представления о смерти не удовлетворяли греков в более позднее время. Поэтому беспокойный греческий дух стремился к более глубокому пониманию смерти, с тем, чтобы придать своим верованиям большую убедительность. Смутное верование гомеровской эпохи о воздаянии праведным и наказании лишь великих злодеев «сменяется в мидийские времена более серьезной, более чистой и твердой верой. Идеи возмездия и наказания становятся общепринятыми» [[32]].
{стр. 24}
Надгробные надписи древних греков
Достаточно ясно представления древних греков о смерти определяются по надгробным надписям. Естественно, что человеку присуще желание победить смерть, преодолеть предел земной жизни, которая оканчивается смертью, и оставить некий «знак» своего пребывания на земле. Он хочет оставить «памятник», память, воспоминание, свидетельство своей жизни и земных трудов. И поскольку греки высоко ценили эту жизнь, они старались увековечить память о себе в надписях, начертанных на надгробиях. Перед лицом «ненасытной смерти» [[33]], то есть суровой и жестокой, беспощадной и губительной, греки особенно остро ощущали собственную уничиженность.
В надгробных надписях дохристианского периода греки стремились поведать о своей кончине собратьям. Называя причину смерти, эпитафия выражает мучительное недоумение, а иногда отчаянную и горькую жалобу на смерть, которая не посчиталась ни с юностью, ни с красотой умершего. В других случаях выражаются скорбь и боль утраты любимого человека. Но по случаю смерти воина не слышно стенаний и плача. Напротив, звучат славословия и похвалы, поскольку смерть на поле брани считалась у греков почетным отличием.
Лакедемоняне [[34]], по свидетельству Плутарха, считали доблестью жить и умирать с радостью, что явствует из следующей эпитафии: «Эти почившие считали прекрасным не то или другое — жизнь или смерть, но и то и другое полагали долгом нести с честью». Ибо, заключает Плутарх, нельзя порицать человека за желание избежать смерти, если оно не ведет к бесчестью, как нельзя одобрять дерзкого стремления к смерти, если оно связа{стр. 25}но с презрением к жизни» [[35]]. Греческие надгробные надписи в большинстве случаев представляют человека «хорошим и мудрым», чтобы являть для живых пример, достойный подражания. Поэтому если умерший обладал добродетелями, то его восхваляли. Обычай греков восхвалять умерших, безусловно, связан с древним представлением, по которому о мертвых следует говорить только хорошее [[36]]. В некоторых надписях смерть предстает как решение богов. Но греки не ропщут на богов и не призывают их к ответу.
Начиная с V века до Рождества Христова, надгробные надписи становятся более богатыми и красивыми. В них отмечаются и восхваляются, главным образом, такие достоинства и свойства умершего, как справедливость, благоразумие, благочестие, мудрость и т. д. Так обретают на могиле бессмертие доблести и добродетели, которые иначе были бы не поняты или не замечены в этой жизни.
Специалисты, систематически изучавшие тексты эпитафий, отмечают: «В надписях ранних веков редко выражается глубокая скорбь по поводу потери близких людей. Преобладает спокойное восприятие факта смерти, что объясняется, конечно, общим отношением к смерти у греков того времени». И далее: «В большинстве надписей — особенно в аттических — нет упоминаний о жизни после смерти […]. Метафизические идеи, представления о вознаграждении и наказании после смерти за хорошую или дурную жизнь еще неизвестны» [[37]]. Влияние философии Платона отразится на характере надгробных надписей позднее. В некоторых надписях {стр. 26} противопоставлены тленная и нетленная части человека, но «различие проводится исключительно в материальном плане». Слово «тленный» подразумевает плоть, «нетленный» же — кости, но не душу. Наличие этой антитезы устанавливается скорее на основании «поэтических образцов», а не из собственно философии [[38]].
Но мы уже сказали, что души и сердца людей еще не были просвещены невечерним светом Христа. Языческая душа и в этой проблеме ощущает окружающую ее пустоту. Поэтому греческий гений пытается пересмотреть и развить понимание смерти.
«Раздирающая душу печаль» и «забота о смерти»
Представления греческих трагиков о таинстве смерти являют некоторый прогресс по сравнению с микенскими и гомеровскими, однако и они продолжают оставаться достаточно несовершенными. Эсхил, трагик, обладавший глубоким религиозным чувством, подчеркивает, что смерть неизбежна, и замечает, что среди богов лишь смерть равнодушна к дарам и поэтому ее невозможно ничем подкупить [[39]]. Но трагик не верит в воскресение тел, признавая лишь продолжение жизни душ. В «Эвменидах» он изображает Аполлона, который говорит: «Когда человек умирает, более нет никакого воскресения» [[40]].
Еврипид, сильнее других трагиков передающий чувство скорби, утверждает в «Гекубе», что мертвые живут после смерти и узнают друг друга в Аиде [[41]]. Софокл, великий мыслитель и мастер трагедии, выражает свои взгляды устами Антигоны: она скорбит, ибо лишается, {стр. 27} причем еще в нежном возрасте, благ этой жизни, но с радостью отправляется в Аид, потому что там встретится со своими возлюбленными отцом, матерью и братом, по отношению к которым она исполняет свой последний долг и совершает надгробные возлияния. В «Аяксе» одноименный герой, прощаясь с солнцем, заканчивает свой плач и призывает смерть следующими словами: «О Смерть, о Смерть! Брось на меня свой взор! / Но чтить тебя и там я буду, в мертвых…» [[42]].
Прежде чем перейти к идеям Платона, подчеркнем, что «грекам свойственна была раздирающая душу печаль, вызванная смертью человека. Этим полна греческая трагедия и поэзия» [[43]]. У греков самое печальное событие для человека — покинуть этот мир, полный света, приятности, красоты и симметрии, сойти в темный Аид, подчиниться неумолимой мойре (судьбе), пусть даже он и встретит на Елисейских полях своих близких. Грек тех времен рассуждал: «Раз существует смерть, то мне лучше было бы не родиться». Эта мысль, конечно, не означает, что грек охвачен метафизическим пессимизмом, как, например, индусы. Она лишь выражает печаль, которую ощущает человек–реалист. А грек тех времен, несмотря на свой идеализм, остается реалистом, то есть человеком, который признает «и человека, и мир — реальностями» [[44]].
Но беспокойный греческий гений, настойчиво изучая природу и проблемы окружающего мира, не мог остановиться на этих детских и во многих отношениях наивных идеях о смерти. Он просто не мог примириться с противопоставлением земной и загробной жизни и {стр. 28} искал способ навести между ними мост. И именно Платону принадлежит роль глубокого исследователя этого вопроса.
32
Ν. Μ. Παπαδοπούλου. Ό θάνατος και αι μεταθανάτιοι παραστάσεις κατά τα ιστορικά βιβλία της Π. Διαθήκης μέχρι της Βαβυλωνείου αιχμαλωσίας. Αθήναι, 1965. Σ. 11.
33
См.: Феогност. Кн. I, 207; и Пиндар. Похвальные слова олимпийцам. Сл. 10, 42 (50).
34
Лакедемоняне — спартанцы. — Ред.
35
Плутарх. Пелопиды. Кн. I, 4–5.
36
Хилон: «Мертвых не хули» // Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Кн. 1. Ст. 70. M., 1979. С. 84. См. также: Плутарх, Солон 21: «Хвалят также Солонов закон, запрещающий дурно говорить об умершем».
37
А. Σκιαδα. Έπι τύμβω, Συμβολή εις την έρμηνείαν των έλληνικών έπιτυμβίων έμμέτρων έπιγραφων. Αθήναι, 1967. Σ. 10–12.
38
Α. Σκιαδα. Έπι τύμβω, Συμβολή εις την έρμηνείαν των ελληνικών έπιτυμβίων έμμετρων επιγραφών. Αθήναι, 1967. Σ. 79–80.
39
Эсхил. Фрагменты. 156.
40
Он же. Эвмениды. 647–648.
41
Еврипид. Гекуба. 422 // Еврипид. Трагедии. М., 1980. С. 303.
42
Софокл. Антигона. 910–919 / Пер. С. Шервинского // Софокл. Трагедии. M., 1988. С. 209–210; Софокл. Аякс, 873–874. Там же. С. 310.
43
Бердяев H. A. О назначении человека. Ч. 3. Гл. 1. М., 1993. С. 222.
44
Там же.
Платон. Федон. Гл. 29, 81 А // Полное собрание творений Платона: В 15–ти т. / Пер. под ред. С. А. Жебелева, Л. П. Карсавина, Э. Л. Радлова. СПб: Academia, 1923. T. 1. С. 158.