Ответа на это не последовало. Тогда я поднялся с места и сказал:
— Представители доменного производства, вы угрожали фирме нарушить договор и — что может оказаться роковым — оставить работу, если не получите до четырех часов сегодняшнего дня удовлетворительного ответа на ваши требования. Еще нет трех часов, но ответ уже готов. Вы можете оставить доменную печь. Пусть лучше фабричный двор зарастет травой, чем мы отступим перед вашей угрозой. Самым позорным днем для рабочего станет тот, когда он нарушит договор и сам лишит себя чести. Больше мне вам нечего сказать.
Рабочий комитет медленно удалился. Потом мы узнали от наших служащих, чем закончилась эта история в доменном отделении. Келли и его товарищи вернулись в мастерские. Там уже собралась большая толпа рабочих, с нетерпением ожидавшая их. Увидев толпу, Келли закричал:
— Марш на работу, обезьяны! Чего вы тут стоите? Разрази меня Бог, если этот малый не взял опять быка за рога. Он не хочет с нами воевать, но говорит, что скорее даст себя убить, чем позволит сдвинуть себя с места. Становитесь же за работу, обезьяны!
Ирландцы и шотландцы — странные люди, но с ними легко сладить, надо только знать, с какого конца подойти. Этот Келли впоследствии превратился в моего преданного друга. Опыт показал мне, что на рабочих в массе можно положиться, они всегда поступают правильно и справедливо, если только не связаны безусловным повиновением своим вожакам.
Интересно также, как мы однажды справились с забастовкой на рельсопрокатном заводе. К сожалению, и в этом случае сто тридцать четыре рабочих из одного подразделения тайно сговорились за несколько месяцев до конца года потребовать увеличения заработной платы. Новый год обещал быть плохим для железного и стального производства, и промышленники повсюду уже объявили, что заработная плата будет снижена. Тем не менее наши рабочие сочли нужным упорствовать в своих требованиях только потому, что несколько месяцев назад поклялись, что бросят работу, если им не повысят заработную плату. Но мы никоим образом не могли ее повысить, в то время как наши конкуренты ее снижали. Вследствие этого они приостановили работу. Эта забастовка парализовала и остальные подразделения, и мы оказались в самом затруднительном положении.
Я поспешил в Питсбург и был чрезвычайно изумлен, когда увидел, что, несмотря на наш договор, доменные печи уже бездействуют. На этот день у нас на заводе было назначено собрание с рабочими. Они послали мне сказать, что оставили доменные печи и явятся ко мне на следующее утро. Недурной прием! Я велел им передать следующее: «Завтра они меня здесь не найдут. Бросить работу может всякий. Вопрос в том, как к ней снова вернуться. Настанет день, когда эти же рабочие захотят снова выйти на работу, но тогда им днем с огнем придется искать человека, который снова пустит дело в ход. Вот что я им тогда скажу: работа возобновится только после того, как будет установлен дифференцированный тариф в зависимости от стоимости производства. Тариф будет действовать в течение трех лет, и установим его мы, а не рабочие. Они столько раз предъявляли нам тарифы, что теперь очередь за нами. Я возвращаюсь в Нью-Йорк, мне здесь больше нечего делать».
Спустя некоторое время после того, как рабочие получили мой ответ, они прислали ко мне узнать, могут ли они переговорить со мной до моего отъезда в Нью-Йорк. Я, конечно, ответил, что согласен. Они явились, и я сказал им следующее:
— Ваш представитель, мистер Беннет, сказал вам, что я приеду и улажу наши недоразумения, как это всегда делалось до сих пор. Это правда. Он вам сказал также, что я не буду бороться с вами. И это тоже верно, он хороший пророк. Но он сказал вам еще одну вещь, и в этом он, к сожалению, ошибся. Он сказал вам, что я не могу бороться. — Я посмотрел Беннету прямо в лицо и поднял кулак. — Он забыл, что я шотландец. Но вот что я вам скажу: я не хочу бороться с вами. У меня есть дела интереснее, чем бороться с рабочими. Бороться я не хочу, но я могу справиться с любым комитетом, если только захочу, а на этот раз я так хочу. Машины будут пущены в ход только после того, как рабочие большинством двух третей голосов решат возобновить работу, и тогда, как я уже говорил сегодня утром, они будут работать по дифференцированному тарифу. Больше мне вам сказать нечего.
Они ушли. Прошло недели две. Однажды утром я сидел в Нью-Йорке в своей библиотеке, когда вошел слуга и подал мне карточку, на которой были написаны имена двух наших рабочих и имя одного знакомого, к которому я относился с большим уважением.
— Они приехали из Питсбурга и очень желали бы переговорить с вами, — прибавил лакей.
— Спросите этих людей, принадлежат ли они к числу тех рабочих, которые нарушили договор и бросили работу в доменных печах?
— Нет, — сказал слуга, вернувшись.
— В таком случае спуститесь вниз и скажите им, что я буду очень рад их видеть.
Мы очень сердечно поздоровались, и разговор начался с Нью-Йорка, который они видели первый раз в жизни.
— Мистер Карнеги, мы, собственно, явились для того, чтобы переговорить с вами об этой истории в мастерских, — приступил, наконец, к делу один из делегатов.
— Ах, так! — сказал я. — Ну что же, рабочие голосовали?
— Нет.
— Простите, но в таком случае я не желаю больше говорить на эту тему. Я уже сказал, что мы только тогда возобновим переговоры, когда рабочие большинством двух третей голосов постановят снова приступить к работе. Господа, вы еще не знаете Нью-Йорка. Позвольте пригласить вас на небольшую прогулку, я хотел бы показать вам Пятую авеню и парк, в половине второго, к ланчу, мы уже успеем вернуться.
Мое приглашение было принято. Мы касались в разговоре всевозможных предметов, кроме того единственного, о котором они хотели со мной говорить. Между американским и иностранным рабочим существует большая разница. Американский гораздо свободнее и увереннее в обращении и садится за стол, как настоящий господин.
Они вернулись в Питсбург, не проронив более ни слова о заводских делах. Но вскоре после этого произошло голосование (причем только несколько человек высказалось против возобновления работы), и тогда я поехал в Питсбург. Я явился на заседание рабочего комитета и предложил им новый тариф. Это был переменный тариф, колеблющийся в соответствии с изменениями стоимости производства. При таком порядке предприниматель и рабочий являются настоящими партнерами, потому что наравне делят и удачи, и неудачи. Конечно, при таких условиях необходимо установить низший предел заработной платы, чтобы обеспечить рабочему минимум существования. Так как рабочие уже были знакомы с тарифом, не пришлось еще раз рассматривать его.
— Мистер Карнеги, — сказал лидер рабочих, — мы принимаем все ваши условия. — И затем прибавил с некоторым колебанием: — А теперь мы хотели бы попросить вас оказать нам услугу, в которой вы, надеюсь, нам не откажете.
— С удовольствием, если ваша просьба окажется приемлемой.
— Просьба наша состоит в следующем: разрешите, чтобы президиум нашего союза подписал договор от имени рабочих.
— Ну конечно! С величайшим удовольствием! А теперь, после того как я исполнил вашу просьбу, позвольте мне, в свою очередь, обратиться с просьбой к вам. Вы окажете мне личное одолжение, если под подписями президиума каждый рабочий поставит и свою подпись. Видите ли, мистер Беннет, этот тариф будет действовать в течение трех лет, и за это время может найтись какой-нибудь рабочий или группа рабочих, которым вдруг покажется, что президиум вашего союза вовсе и не имел права дать за него обязательство на такой продолжительный срок. Если же у нас будут подписи каждого рабочего в отдельности, то всякие недоразумения заранее исключаются.
Наступила небольшая пауза; затем рабочий, стоявший рядом с Беннетом, сказал ему тихо (но совершенно явственно для меня): «Сорвалось, черт побери!».
Так оно и было. Но я достиг своего не прямой атакой, а пустив в ход военную хитрость. Если бы я не дал согласия на подпись президиума, то это послужило бы для них поводом к дальнейшей борьбе. Теперь же, после того как я исполнил их желание, они не могли отказать мне в такой простой просьбе — чтобы каждый свободный и независимый гражданин Америки собственноручно подписался за себя. Насколько мне помнится, президиум и не подписал договор, но, возможно, я ошибаюсь. Да это было теперь излишним, раз требовалась подпись каждого рабочего в отдельности.