Из текста первой присяги Красной армии
Много странного и удивительного для любого сухопутного офицера таится в самом укладе службы на подводной лодке. Есть от чего прийти в легкий шок и недоумение. Отпуска по три месяца, отсутствие офицерских должностей ниже капитан-лейтенанта, какие-то обязательные санатории после боевых служб, офицеров с «прапорщиками» раза в два больше, чем срочников, да мало ли еще чудачеств… Но служба подводника уникальна еще тем, что ты запросто можешь оказаться в прокопченной курилке вместе с носителем больших погон, а пуще того, и в тесненькой сауне голышом, спина к спине, с адмиралом в отличие от любого сухопутного гарнизона, где офицер видит генерала только на построении, если сам не служит в штабе. Как военнослужащий, имевший удовольствие носить сапоги почти полтора года, помню, какой ажиотаж вызывал среди личного состава, начиная от полковников и кончая рядовыми, даже слух о появлении «красных лампасов» в радиусе ближайших пяти километров. А у подводников, оказавшись в курилке на корне пирса с носителем «паука», можно даже дать ему прикурить и перекинуться парой слов. И если сухопутчик может судить о своем генерале по большей части из речей на торжественных построениях и приказов по соединению, то у подводника бывают и другие, порой совершенно неожиданные, обстоятельства узнать своих адмиралов поближе…
Той весной экипаж вводили в линию, и напряженка была полной и абсолютной. После почти трех лет заводского ремонта и базовой жизни личный состав с большим трудом и скрипом снова въезжал в корабельную жизнь. Проверки шли одна за другой, штаб насиловал ГКП, флагманские мордовали свои боевые части, а на вечерних докладах командир раздавал всем подряд и кому попало за все, произошедшее за день. Само собой, границы рабочего дня расширились до бесконечности, и офицеры и мичманы попадали домой не раньше окончания программы «Время». Незаметно наступил май, а с ним и пора эвакуации семейств военнослужащих на Большую землю. Время было еще советское, на сахар еще не успели ввести талоны, билет на самолет до Москвы еще стоил 37 рублей и проблем с ними еще не было.
Где-то в середине мая жена, устав ждать, пока я смогу вырваться с корабля, чтобы купить ей билеты, уложила сына в коляску и мужественно отправилась в кассу. К ее удивлению, билеты на самолет до Симферополя она взяла без проблем, а потому в один из моих нечастых визитов домой поставила условие. Раз она брала билеты сама, то я, невзирая на полный служебный коллапс, просто обязан проводить ее с сыном до аэропорта, чего бы мне это ни стоило. Я вынужден был согласиться, хотя в душе не был до конца уверен, что наш командир, всей душой стремившийся в море, сочтет это уважительной причиной, чтобы отпустить лейтенанта с корабля в такое ответственное время. Но в тот день командир, приказавший отпускать с корабля кого бы то ни было только со своего личного разрешения, оказался в благодушном настроении и дал добро на проводы, предварительно слегка измочалив меня по поводу порядка в отсеке и неподбритого затылка.
Рейс был вечерний. Я с семейством без особых проблем добрался до Колы автобусом, а оттуда до аэропорта Мурмаши на такси. Памятуя о прошлогоднем отъезде семьи, я решил, что обязательно дождусь момента, когда самолет с женой и сыном оторвется от земли, и только тогда поеду обратно в Гаджиево. Дело в том, что в прошлый раз я, боясь опоздать на автобус, уехал сразу же после того, как они прошли регистрацию, и только позвонив в Севастополь через день, узнал, что жена с сыном на руках просидела всю ночь в комнате матери и ребенка от того, что рейс задержали до утра. На этот раз все прошло гладко, самолет взлетел четко по расписанию, и увидев в воздухе его огни, я взглянул на часы и понял, что на последний автобус на Гаджиево, который возможно было перехватить в Мурмашах, я безнадежно опоздал. Торопиться было уже некуда, и я побрел на выход аэровокзала, чтобы сесть на автобус и потом в Мурмашах, перед мостом, ловить попутку до родной базы.
В дверях аэропорта я лоб в лоб столкнулся с контр-адмиралом Кольцовым, заместителем командующего нашей флотилии. Адмирал Кольцов был фигурой яркой и неординарной. Невысокий и коренастый, с рокочущим голосом и простонародными повадками, он тем не менее прошел огромную школу, начав лейтенантом на «азах» и закончив адмиралом на БДРах. Количество его боевых служб исчислялось несколькими десятками, а простых выходов в море было неисчислимое множество. Даже свою адмиральскую звезду Кольцо, как его называли во флотилии, получил без обязательной Академии Генерального штаба, что было большой редкостью и говорило само за себя. Был он человеком, что называется, от сохи, и потребности подводников понимал просто и незамысловато. Как-то раз на построении флотилии прямолинейно заявил, что если в базе нет театров и парков отдыха, то всегда в магазинах должна быть водка и хотя бы один выходной в неделю. Причем заявил это в самый разгар антиалкогольной истерии Горбачева, не побоявшись никаких оргвыводов.
А сейчас Кольцо, которому я молодцевато отдал честь, самолично завола-кивалчемодан супруги в проем двери, поглядывая на свою статную и высокую половину снизу вверх, и что-то объяснял ей шепотом, больше напоминавшим приглушенное рычанье медведя. Естественно, на меня адмирал не обратил никакого внимания, чему я несказанно обрадовался, еще с солдатских времен испытывая определенную робость перед обладателями высоких званий.
Доехав до Мурмашей, я заглянул в магазинчик на площади, где прикупил парочку готовых ужинов в фольге, каждый из которых состоял из пары котлет и порции гречки, а попутно приобрел у таксиста две бутылки водки, по причине «сухого» закона напрочь отсутствующей на прилавках. Полярный день еще не вступил в свои права, и когда я занял позицию голосующего на остановке перед мостом, уже стемнело. Время было еще советское, брать деньги с попутчика на Севере еще не научились, и поэтому проблем с попутными машинами никогда не было. Но мне в этот день как-то не везло. Кто бы ни тормозил, все направлялись куда угодно, только не в сторону родной базы. А на улице холодало. Через минут сорок я уже приплясывал на остановке, кутаясь насколько возможно в плащ и матеря себя за то, что не надел шинель. А машин на дороге становилось все меньше и меньше. И вот, когда я уже начал сомневаться, что смогу сегодня добраться до дома, и прикидывать, где же перекантоваться ночью, на дороге показались одинокие огни. Я, уже мало надеясь на успех, поднял руку, и машина, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении военным «уазиком», неожиданно тормознула. Прикрывая глаза руками от света фар, я подошел поближе.
— Куда едешь, лейтенант, бл…?
Из-за слепящего света фар да и неосвещенного салона «уазика» ни говорившего, ни водителя видно не было, но этот низкий хрипловато-рычащий голос показался мне знакомым.
— В Гаджиево.
— Сокамерник, значит, бл… Запрыгивай, лейтенант, поехали домой…
Голос однозначно был очень знаком, но то ли от озноба, то ли еще от чего, память никак не могла сфокусироваться. В машине, по флотской традиции, утепленной синими казенными одеялами, было тепло и уютно. Бросив пакет на сиденье, я начал было устраиваться поудобнее, но когда машина тронулась, мигнув фарами, на фоне освещенного ветрового стекла нарисовался профиль, по которому я моментально опознал своего спасителя. Это был контр-адмирал Кольцов, которого я не так давно встретил в аэропорту. Как-то само по себе улетучилось ощущение радости от пойманной машины, и где-то глубоко внутри начало рождаться неловкое ощущение незваного бедного родственника, оказавшегося в гостях у барина.
— Где служишь, лейтенант, бл…?
— В экипаже Васильченко, товарищ адмирал!
— Хороший командир, бл… У меня когда-то помощником был. Гм… А я ведь завтра вас проверяю, бл… Откуда едешь?
У меня почему-то появилось предчувствие, что сейчас мне обязательно за что-то достанется, а завтра достанется еще и командиру, причем за весь офицерский состав и корабль, а виновником этого буду я. Постаравшись придать голосу некий оттенок жалостливого, но все же строевого доклада младшего очень-очень старшему, я ответил: — Из аэропорта. Семью провожал, товарищ адмирал. Сын еще маленький…