Мать, как всегда, пыталась поддержать. Смысл поддержки один и тот же: "Господь бандюгу накажет, ему все наперед зачтется".
XV
Короткий осенний день незаметно сменили сумерки. Свет в комнате Красавины не включали. Петр лежал на диване с забинтованной головой. Два дня после случая у гаража в школу не ходил. В коридоре раздался звонок. Мать встала и включила свет. Петр подумал, что пришел кто-то из соседей, а может быть, из школы. Там уже знали о случившемся и сочувствовали. Но как только услышал знакомый и такой родной голос, сразу понял -- это он! Несмотря на боль, поднялся с дивана и вышел в коридор... Да, это был Григорий Иванович, его учитель! Наконец-то! Глаза Петра наполнились слезами, скорее от радости, чем от боли. Передав матери коробку конфет, Парамошкин снимал с себя плащ. Он все такой же: сильный, красивый, только, может, чуть-чуть бледнее обычного. Увидев Петра с забинтованной головой, нахмурился:
-- Это еще что?
-- Ой, да у нас такое горе, даже сказать не знаю как, -- ответила скороговоркой Галина Семеновна вместо сына. -- После школы побили, а кто -- не говорит.
-- Ну и ну, -- сузил глаза Парамошкин и внимательно посмотрел на Петра. Поздоровавшись с ним за руку, прошел в комнату, оглядел обстановку, развешенные фотографии в рамках, похвалил Галину Семеновну за чистоту и порядок. Она тут же хотела рассказать, с каким трудом выхлопотала квартиру, но Петр так на нее посмотрел, что мать ушла на кухню готовить чай.
Парамошкин сел, привалившись к спинке дивана. Помолчав, спросил:
-- Это кто ж тебя так?
Петр рассказал как было. Парамошкину он никогда не врал, от него скрывать нечего.
-- Не сынок ли нашего конкурента по ремонтным делам?
-- Скорее всего он и есть, зараза! Из-за угла бил, чем-то тяжелым.
-- А ты позволил! -- упрекнул учитель. -- Разве этому я тебя учил?
-- Так он же по-подлому, не в открытую. Если б по-честному, я бы ему показал! -- Петр прикоснулся ладонью к повязке.
-- Не надо ушами хлопать. Так, чего доброго, и убить могли или калекой на всю жизнь оставить. Понимаешь это хоть сейчас своей больной головой? Ай-яй-яй, сколько раз говорил об осторожности. Пойми, без этого нельзя. Зачем в гараж ходил?
-- Думал вас увидеть.
-- Ну вот тебе раз, не было печали... Ладно, хватит об этом, -- свернул он разговор, увидев, как из кухни вышла с подносом мать Петра. Тихо добавил: -- Потом договорим.
Мать на радостях, что в гости явился такой уважаемый человек, старалась угодить. На подносе блестел чайный сервиз, которым давно никто не пользовался, и все, что положено к чаю. Щеки матери порозовели, губы в улыбке. -- А может, чего покрепче? -- предложила она. -- У меня ради такого случая найдется. -- Но Парамошкин замахал руками.
Разливая в чашки заварку, мать полюбопытствовала, все ли удалось уладить с милицией? Но учитель, разворачивая конфету, будто не расслышал, и мать больше не приставала.
Петр все делал как учитель. Тот отпивал чай маленькими глотками вприкуску с конфетой, и он точно так же. Как только учитель отодвинул от себя чашку, тут же и он закончил чаепитие.
Ослабив на шее светло-коричневый галстук и, расстегнув на рубашке верхнюю пуговицу, Григорий Иванович, улыбаясь, поблагодарил хозяйку за замечательный чай, а потом, вздохнув, сказал, что зашел не только навестить, но и кое о чем посекретничать. Мать, едва про "секрет" услышала, села с понятливым видом на диван и вся-вся -- внимание. Настроение у Петра улучшилось, даже боль в голове стала не такой острой как раньше. Только вот непонятно -- какие тут могут быть секреты? Петра эти слова насторожили.
А Парамошкин начал издалека:
-- Хочу, Петя, поговорить с тобой не как учитель с учеником, а как со взрослым человеком, которого уважаю. -- Мать при этих словах даже слезу пустила.
А потом -- будто обухом по голове: работать и жить в Полянске после того, что произошло, стало невозможно. С женой посоветовались и решили уехать в областной центр. Переедут сразу, как только продадут гараж и утрясут кое-какие формальности. Григорий Иванович хотел добавить что-то еще, но Петр, не выдержав, спросил с болью и надеждой:
-- А как же я?
Григорий Иванович поглядел на него так, будто в чем-то перед ним провинился. Ответил не сразу и как можно спокойней.
-- Тебе, Петя, школу надо кончать. Это сейчас важнее важного, а вот как устроюсь, тогда и определимся.
-- Возьмите меня с собой, дядя Гриша, -- сказал с дрожью в голосе Красавин. -- Возьмите! Я буду для вас все что хотите делать!
Мать подобного от сына явно не ожидала. Скрестив на груди руки, молча глядела на учителя. Отъезд сына ее никак не устраивал.
-- Но это же несерьезно! Как я могу тебя взять, если сам не устроен. Подумай, как? Вот закончишь школу, тогда и поговорим. Я же сказал -- определимся.
-- Петя, а ведь Григорий Иванович дело говорит, -- робко вздохнула мать. Она никогда с сыном не спорила, а всегда вот так вежливо вроде как советовала. -- Зачем же школу бросать?
Григорий Иванович согласно кивал головой. Он понимал, какие мысли бродят в голове мальчишки. Да, он помог ему утвердиться, да, приобщил к полезному делу. Петр нравился Парамошкину необычным упорством. Со временем из него получится незаменимый помощник в любом деле. Но свои карты учитель раскрывать пока не собирался, всему свое время. Еще раз повторил. Что как устроится -- пригласит в гости.
Петр молчал. А что сказать, если учитель, конечно, всегда прав. Он невесело подумал, что еще не раз придется столкнуться с дикими выходками Козлобаева и его новых дружков. Был бы учитель... Но что теперь об этом.
Парамошкин стал посматривать на часы и на Галину Семеновну. Та сообразила, что учитель хочет остаться с Петей наедине, и засобиралась к соседке, решать какой-то домашний вопрос. Как только она ушла, Григорий Иванович спросил Петра:
-- Так говоришь, Козлобаева сынок постарался?
Кивнув забинтованной головой, Красавин ожидающе посмотрел на Парамошкина.
-- И что дальше? -- спросил тот. Спросил таким тоном, что, мол, я тебе ничего не собираюсь советовать, но сам должен соображать.
-- Это ему с рук не сойдет, -- ответил Петр не сразу. Вначале он не собирался говорить, как его пытались избить у туалета, но рассказал и об этом. Видел, как учитель тер пальцами лоб, щеки, значит, новость его задела.
-- Только не надо спешить, -- сказал тихо. -- Сам знаешь, что бывает, когда поспешишь... -- Парамошкин дал понять, что тоже зол на старшего Козлобаева. Это он, теперь точно известно, написал в милицию анонимку. Никто другой не мог знать, кому и что ремонтировал Парамошкин и чем подторговывал. Он, старший Козлобаев, заложил его. Хорошо, что штрафом отделался, могло быть и хуже. А вот сынок действует внаглую, да еще и других привлекает. Такого следует хорошенько проучить, чтобы впредь борзеть было неповадно. Глаза Парамошкина зло сверкнули.
Словно читая мысли учителя, Петр преданно смотрел на него и точно слышал то, о чем думал сам. Он неплохо изучил характер Парамошкина, знал, когда и чем можно ему угодить. -- Глазами сверкнул, подумал он, значит семейка Козлобаевых ему не просто досадила. Лишиться работы и с позором уехать из Полянска -- такое не прощается. Ладно, спешить он не станет, все как надо продумает, пусть только страсти поутихнут. А с младшим Козлобаевым он обязательно рассчитается...
Парамошкин легонько обнял Петра, потом встал и пошел одеваться.
На следующее утро он привез на машине продолговатый узкий железный ящик и попросил Красавиных, чтобы тот постоял пока у них в кладовке.
XVI
Прошло несколько месяцев, как Парамошкин с женой уехали из Полянска. За все это время он не подал о себе ни единой весточки, будто в воду канул. Петр Красавин места себе не находил. Как же так, ведь сам говорил, что непременно известит и... ни ответа, ни привета. Если бы даже что и случилось, все равно надо дать сигнал. Вместе с сыном переживала и Галина Семеновна. "Не может быть, -- говорила она, -- чтобы такой хороший человек нас обманул. Тут что-то другое, видно, жизнь в Каменогорске не клеится". Убеждала сына, что прописка в большом городе -- дело сложное, а устроиться на работу -- проблема из проблем. Постепенно острота переживаний стала понемногу спадать. "Значит, тому и быть", -- думал Петр. Нажимал на учебу, тем более, предстояли выпускные экзамены на аттестат зрелости. Вспоминал слова Григория Ивановича, что школу надо закончить как можно лучше. Да и времени на учебу теперь стало куда больше. Не надо ходить на занятия в автокружок и в спортивную секцию, нет теперь работы в гараже. Тренировки он не забросил. Дома никто не мешал, и в тренировках Красавин находил для себя успокоение. Знал, что это и в армии пригодится. В армию пойдет сразу после школы: в четвертом классе Красавин из-за болезни учился два года, так что никакого перерыва не будет. Да он и сам хотел поступать в институт только после армии.