-- Нет, Петя, так не пойдет, -- сказал учитель недовольно. -- Ты меня жалеешь и думаешь: как же это -- бить, и кого -- меня! А надо действовать четко, быстро, опережая соперника. Только тогда что-то получится. Меня не жалей, считай, что я это не я. Запомни -- нападавшие тебя щадить не станут. Давай повторим.
Учитель менял позицию: он стоял или быстро двигался, и, казалось, Красавина вообще не замечал, а был занят только своими мыслями. Петр волновался, вот он, в который уже раз, подкрадывается и готов нанести удар, но учитель, будто играючись, делает точное движение и снова выбивает биту.
-- Бесполезно, -- говорит Красавин упавшим голосом. -- Вы такой сильный, куда уж мне...
-- Да, сильный, ну и что? Главное -- не допустить удара, вовремя его заметить и отразить. Сумеешь -- спасен, нет -- пеняй только на себя. Присмотрись к сторожевой собаке. Кажется, лежит себе и ничего не замечает. Но попробуй подкрадись к ней незаметно. Не выйдет. Она учует по шороху, по малейшему движению, по дыханию и даже взгляду.
Вообще-то Григорий Иванович не любил много говорить, но в этот раз слов не жалел.
Наконец вновь стал в стойку. Потребовал быть предельно внимательным и в точности запоминать все его действия...
Возвращаясь домой, Красавин думал про слова учителя о собачьей реакции. Решил проверить, так ли это на самом деле. Благо, недалеко от дома, рядом с мусоркой, уже второй год как прочно обосновался кривой и хромой на заднюю левую ногу, с обрубленным хвостом кобель по кличке Дымок. Людей он не трогал, но ни одной псины к своим владениям не подпускал. Дымок в любое время суток бодрствовал, оглядывая полуприкрытым глазом все, что происходило вокруг.
"Попробую", -- решил Красавин и стал осторожно подбираться к разбитой кирпичной стене, за которой лежал Дымок. Оставалось сделать лишь несколько шагов, и Красавин уже думал над тем, как разочарует учителя, но Дымок неожиданно вскочил и с такой злостью залаял, что Петр чуть не дал деру. Благо, что Дымок вовремя опомнился и завилял куцым хвостом. Да-а, прав, выходит, учитель...
Для Петра наступили дни не просто тренировок и учебы, а настоящего самоистязания. Но привыкал. Сколько раз за время тренировок Парамошкин говорил ему: "Приготовься к нападению", -- но как только Петр принимал стойку, учитель подходил своей кошачьей походкой, трогал его за плечо и внушал: "Не так, не пойдет, ну чего ты опять в комок сжался? Расслабься, постарайся не напрягаться". "Как же так? -- думал Петр, -- приготовиться к нападению или отражению атаки и не напрягаться?" А учитель вновь и вновь твердил: "Успокойся, доверься своему телу, расслабь мышцы". Иногда сам забывал, что только учит, тогда ударчики перепадали что надо. После, оправдываясь, Парамошкин говорил: "Ну совсем забыл, что ты зеленый! Прости, брат, больше так не буду". -- И вновь повторял, что держать себя постоянно в напряжении нельзя, но и расслабляться надо знать, когда и как. Требовал зарубить на носу, что рассчитывать следует только на себя, только на свои силы и ловкость. И вновь -- работа до седьмого пота.
Шли день за днем. Красавин отрабатывал приемы, он уже умел делать сальто, всевозможные выпады, подножки, броски через себя, передвигаться осторожно, тихо, будто тень. И все равно ясно было, что учитель поддается, и это злило. Но чем больше злился, тем уверенней и настойчивей работал на другой день. Хотел, чтобы его похвалили.
-- Ну, вот это уже кое-что, -- сказал наконец Григорий Иванович, улыбнувшись, когда Красавин закончил тренировку без обычных погрешностей.
Но почему у него улыбка иногда такая мрачная? Или это только кажется? Да нет, нет, учитель относится к нему хорошо, почти как к брату или даже сыну!..
XII
Гриша Парамошкин родился в семье сельских учителей. Родители поженились будучи еще студентами. По распределению их направили в сельскую школу.
Отец Гриши, Иван Фомич, спортивного телосложения мужчина, вел уроки физкультуры и труда. Мать, Клавдия Александровна, небольшого роста, всегда спокойная и малоразговорчивая, преподавала химию и биологию.
Дом Парамошкиных из трех небольших комнат и кухни стоял метрах в ста от школы. Рядом с домом -- сарай, разделенный перегородкой на две части: в одной -- вместительный погреб и деревянный ящик для угля, в другой -- коза и куры. За школой начинался сад -- гордость Парамошкиных. Это они вместе с учениками посадили и вырастили его. За садом -- колхозное поле. Прямо перед домом -- спортплощадка. Пришкольный участок и все строения огорожены невысоким штакетником.
Гриша был поздним, долгожданным ребенком, оттого родители в нем души не чаяли. Учеба давалась ему легко, физически был крепок, участвовал во всех спортивных соревнованиях, но больше был известен как капитан футбольной команды, занимавшей призовые места в соревнованиях школьных команд района. Спортивные успехи Гриши -- несомненная заслуга отца, и Иван Фомич этим гордился.
Со временем родители стали все чаще задумываться о будущем сына. Куда поступать? Было два варианта: в сельскохозяйственный или педагогический институты. С тревогой замечали, что с годами тяга Гриши к учебе охладевала. Математику он вообще терпеть не мог, зато все больше увлекался спортом. Но именно это увлечение уже не устраивало родителей. Они не хотели в семье еще одного физкультурника.
Когда разговор заходил о том, где он намерен учиться, Гриша больше отмалчивался. А если с расспросами подпирали, то обещал подумать, ссылаясь на то, что время еще есть, что предстоит служба в армии. Как ни странно, но учительский сынок решил поступать в институт лишь после воинской службы. Вот так патриотично он был настроен. Вообще-то планов и задумок о жизни после армии у него было много, но о них он распространяться не любил, зная, что родителям тут не все понравится, а друзья так вообще на смех поднимут. Потому и помалкивал. В принципе, он уже давно определился. Жизнь в деревне его явно не устраивала. "Ну что хорошего видели предки?" -- вопрошал сам себя. Вечные уроки и уроки, а после них торчат на огороде или на школьном участке. Зимой возня с углем, печкой и козой. И так из года в год. Зато как малые дети радовались всему, что вырастили своими руками и припасли на зиму. "Это -- наше!" -- любила повторять мать, угощая кого-нибудь из коллег наливочкой, грибками, вареньями разных рецептов, выставленными на стол в баночках-скляночках. У родителей свой, лубочный мирок. Они всем довольны, только бы Гриша с ними остался, -- "тогда и умирать будет не страшно".
Нет, такая нудная жизнь ему не по нутру, он хотел быть у всех на виду. А почему и нет? Что в этом плохого? Пусть другие видят, восторгаются и завидуют. Эгоизм и высокое самомнение пришли с тех пор, как Гриша стал капитаном футбольной команды. И не Бог весть какими были спортивные достижения, но вот "прелесть славы" на себе сразу почувствовал. Это, оказывается, крепко греет душу и возвышает.
Своими сокровенными планами даже с родителями никогда не делился. Ну как он мог им сказать, что мечтает жить только в городе? И при этом иметь приличную квартиру, машину, гараж, дачу. Чтобы жена (да-да, думал и об этом) была не какая-нибудь серая мышь, а всем на загляденье. У Гриши не возникало сомнений в том, что все это, а возможно и больше, у него обязательно будет, что планы сбудутся. Он мечтал стать спортсменом и не каким-нибудь третьестепенным, а таким, с которым многие бы желали дружить, встречаться, а от девушек вообще отбоя не было бы. О нем, как о важной спортивной персоне будут говорить и писать, с ним будут советоваться крупные чиновники. Условия жизни только идеальные, да по-другому и быть не должно.
Время шло. Приятные грезы таяли, исчезали, на смену им приходила жизнь -- такая, какой она была без прикрас: однообразная, скучная, в которой было не так уж много приятных для души моментов.