В-третьих, взгляд на себя. Это уже больше чем интуиция — талант. Эту чисто природную способность видеть себя со стороны, впоследствии преобразившуюся в умение самостоятельно занять перед объективом оптимальное положение, позу, отмечают у Мэрилин практически все ее биографы. В этом даре — художественный эффект, эстетика образа Мэрилин. Что ни говорите, а изображения ее пережили время — и немалое для «времени изображений»! — не только потому, что сама Мэрилин необыкновенно красива (она красива, но обыкновенно), но потому, что изображения ее красивы необыкновенно, необычно, редкостно, поразительно… Просмотрите-ка юбилейный номер «Плэйбоя»… Понимаю, насколько странно звучит эта рекомендация! Но на что же мне еще сослаться? В этом эффектном, красиво изданном и элегантно непристойном журнале дается представление, где участвуют создания природы, или Божьи творения — как угодно. Здесь дается представление о том, какая красота сегодня в моде. Здесь дается, наконец, представление к популярности. И так уже тридцать восемь лет. Три года назад, в «юбилейном» (тридцатипятилетие) номере все образцы моды на красоту собрали вместе и сгруппировали по десятилетиям, начав, естественно, с Мэрилин. Почему — естественно? Да потому, что с нее началось издание журнала. Так вот… Что касается индивидуальных данных, наверное, были девушки и красивее, и эффектнее, даже наверняка были — не могло не быть за три-то с липшим десятилетия. Но подобного эстетического впечатления, сопоставимого, может быть, с классическими живописными «ню», не достиг никто. Самое интересное, что Мэрилин снимал фотограф более чем третьеразрядный, далеко уступавший по классу подлинным фотогроссмейстерам из «Плэйбоя». Это означает, что Мэрилин сама сотворила эстетику своего образа — сама слепила из себя свою же живую скульптуру, а те — мастера голливудской рекламы, — кто приписывает эту заслугу себе, попросту, сами того не подозревая, выполняли ее безмолвные, но непререкаемые установки. В отличие от многих моделей (актрис, натурщиц, манекенщиц), практически послушных автоматов, игрушек в руках фотографа, беспрекословно подчинявшихся его указаниям[8], Мэрилин сама (хотя, скорее всего, невольно и помимо воли фотографов) распоряжалась снимавшими ее; это фотографы, кем бы они ни были или ни казались себе, находились в полной — по́левой — зависимости от ее художественной ауры.
Ее самомоделирование, заметное уже на ранних фотографиях, проистекало из природного стремления (возможно, неосознанного) к гармонии (соответствию) с взглядом стороннего наблюдателя, персонифицированного в фотографе, к гармонии оценки с самооценкой. «С самого начала, — пишет Морис Золотов, — Мэрилин почти инстинктивно угадывала фотографа». Мэрилин, вторит ему Гайлс, «чувствовала, что он [фотограф] теперь откликается на подмеченное и придуманное именно ею, и фотообъектив показался ей глазом просто человека, человека с улицы, которого она уже всерьез начала соблазнять». (Кстати, это стремление к гармонии внешнего с внутренним, «я» с «не-я» означало, что в ее душе, от природы цельной, царит смута; оно, это стремление, было вообще странным для ее вовсе не рефлектированной натуры, и гармония изображений резко противоречила ее хаотичной жизни.)
В той или иной степени все фотографии Мэрилин излучают гармонию, и эта гармония одного типа практически на всех фотографиях, кто бы ни стоял за фотокамерой. Потому и гармония также принадлежит Мэрилин, она — эффект ее мгновенного, полевого контакта с объективом, с глазом фотографа. Рассматривая любой снимок позирующей Мэрилин, невольно ловишь себя на мысли, что взгляд удовлетворяется целым, игнорирует детали, и любые обнаруженные недостатки, видимые самому восторженному глазу (изъяны фигуры, например, или дефекты кожи), не мешают целостности, гармоничности впечатления, органично вписываясь в общую картину. Собственно, это и есть признак художественности (разумеется, в той степени, в какой она вообще возможна при работе с фотомоделью), позволяющий без колебаний отделить, эстетически отграничить изображения Мэрилин, снятые десятками фотографов, от любой «плэйбоевской» картинки, где впечатление от изображенной девушки, иногда действительно очень красивой, неизбежно распадается на оценочные фрагменты — пропорции фигуры, размеры и форма груди, бедер и т. д. Ни одной «плэйбоевской» натурщице не прощается и малейший недостаток, но Мэрилин прощается все — уже простилось, ведь, снятые четыре десятилетия назад, ее обнаженные изображения до сих пор привлекают зрителей, резко отличаясь от однотипных «фотокартинок». Да и кому же придет в голову придираться к дефектам сложения у моделей Рубенса или Фрагонара? Они пережили время за счет художественного взгляда на них, который важнее реальных физических качеств их тела. Мэрилин пережила время за счет художественности своего облика, гармонии художника (природы) и его модели, благодаря ее ауре, светящейся в пространстве.
Откуда она взялась, эта аура? К сожалению, все, что описано в биографиях Мэрилин, связано с житейским, доступным глазу, но не объясняющим непохожесть, выделенность из ряда. Но помимо самых общих качеств (сообразительности, раскованности, непосредственности, живучести), по воспоминаниям, выделявшим ее среди подруг и сверстниц, была и некая внутренняя сила, позволявшая ей выживать в неблагоприятном мире и не терять, а приобретать внешнее обаяние и гармонию форм. Не из ауры ли неистовой красавицы Деллы возникла эта сила? Не из психической ли патологии той же Деллы и Глэдис, которая сдвинула генный механизм, способствовав высвобождению необычной душевной и телесной энергии? Ведь прекрасные золушки существуют, как правило, только в сказках, а ангелоподобные нищие дети — только на гравюрах Доре.
Как бы то ни было, а 19 июня 1942 года Норма Джин Бэйкер и Джеймс Эдвард Дахерти были обвенчаны — в присутствии многочисленной родни Дахерти и первых приемных родителей Нормы Джин — супругов Болендер. (Любопытно, что Док и Грэйс Годдар на свадьбе не были, отправившись, как уже говорилось, в Западную Вирджинию; организовав свадьбу, Грэйс предпочла отделаться лишь письменным поздравлением из далекого Хантингтона. По понятным причинам не было и Глэдис, все еще находившейся в психиатрической лечебнице. На какое-то время она выпишется оттуда лишь в 1946 году.)
Практически все биографы достаточно подробно описывают жизнь молодоженов, знакомя нас, жадных до супружеских подробностей самого интимного свойства, каждый со своим набором происшествий, ссор и радостей — в зависимости от источника информации. Приводить ли и мне эти подробности? Жадные взгляды парней на пляже, непременно поднятый вверх палец с обручальным кольцом (так надежнее), перебранки с мужем по поводу излишне вольных танцев или чересчур обтягивающего платья, карточные игры с братьями Дахерти, курьезы с приготовлением пищи, всевозможные подначки (например, Джим приходит вечером домой, а Норма Джин нарочито сонным голосом бормочет из спальни: «Это ты, Билл?») и проч. и проч. Недостаточно? В конце книги читатель, владеющий английским, найдет список использованной литературы и, проявив известную настойчивость, сможет ознакомиться со всеми подробностями в полном объеме. Я же ограничусь сказанным. Да и строго говоря, это была жизнь обычной молодой семьи — никто ведь в ту пору не предполагал, что юная миссис Дахерти спустя какое-нибудь десятилетие станет Королевой экрана, или Богиней любви, или Мэрилин Монро. Только однажды у супругов состоялся сейчас кажущийся примечательным разговор — Бог знает, выдуманный ли, реальный (впервые его приводит в своей книге Морис Золотов, по-видимому, со слов Джима Дахерти): «Однажды, решив довериться Джиму, она призналась, что очень хочет стать голливудской «звездой». Он подумал, что она спятила. «Там же тысячи красоток, — сказал он, — и все они умеют петь, танцевать, играть, однако же слоняются по улицам без работы. С чего ты взяла, что у тебя это получится по-другому?» Так как на стороне многоопытного Джима (ему уже за двадцать) здесь рассудительность, стало быть, он и сообщил об этом разговоре. Впрочем, тут нет еще ровным счетом ничего провиденциального — аналогичные беседы вела практически каждая из «тысяч красоток», помянутых Джимом. Теперь-то, конечно, задним числом, он воспринимается как вещий…
8
Впоследствии их с великолепным сарказмом изобразил Микеланджело Антониони в своем «Фотоувеличении».