Есть такое выражение «растоптанная невинность» — его, к сожалению, никто не принимает всерьез, до такой степени ужесточились нравы, став рациональными и — главное — эгоцентрическими: нам трудно признать за кем-либо еще, кроме себя, не то что высокие нравственные достоинства — обыкновенную невинность, чистую любовь, искреннюю доброту. А уж если речь зашла о женщине, которую современники называли то секс-бомбой, то Богиней любви, слова «растоптанная невинность» и вовсе воспринимаются не иначе как со скептической ухмылкой. Таковы уж мы, потребители. Это о нас писал еще О. Генри: «Когда любим мы сами, слово «любовь» — синоним самопожертвования и отречения. Когда любят соседи, живущие за стеной, это слово означает самомнение и нахальство». Однако, даже «держа в уме» последующую судьбу Мэрилин и ее репутацию, именно так, растоптанной невинностью следовало бы назвать все то, что сделала с жизнью Нормы Джин ее опекунша Грэйс Мак-Ки. И, полагаю, оправдать это невозможно.
Когда знакомишься со всеми этими обстоятельствами подростковой жизни будущей «кинозвезды», складывается впечатление о бедном и несчастном ребенке, чья судьба была практически отдана в руки людей, если и не злых (Грэйс была, повторяю, женщиной доброй), то своевольных и эгоистичных. И это не только впечатление в отношении Грэйс, это так и есть. Грэйс действительно была эгоисткой и — главное — совершенно не чувствовала ответственности за судьбу попавшей к ней девочки. Ее удивительная глухота к переживаниям Нормы Джин стала в судьбе Мэрилин и предвозвестием и символом того глубинного равнодушия, непонимания и нежелания понять ее, какое она ощущала в окружающих до последних своих дней.
Но стоит только взять в руки фотографии юной Нормы Джин, как образ несчастного ребенка, соткавшийся из обстоятельств и событий ее жизни, тотчас растворяется, замещаясь изображением веселой, «налитой», наполненной жизнью и очень общительной девушки. Те редкие фотографии, на которых она выглядит растерянной, испуганной, угнетенной или подавленной, относятся к последним годам ее жизни, когда от злоупотребления лекарствами и из-за расстроенной нервной системы Мэрилин становилась действительно тяжелым для общения человеком. Но фотографии 1939–1946 годов, то есть накануне замужества и сразу же после развода, полностью опровергают то представление о Норме Джин, какое непременно сложится после всего, что говорилось выше.
Вот фотография 1939 года — улыбающаяся девочка, по виду типичная набоковская «нимфетка», пользующаяся успехом у одноклассников и не отягощенная никакими комплексами, хотя к нападению Дока год спустя она вряд ли еще готова. Фотография 1940 года — Норма Джин, высокая, жизнерадостная, с широкой улыбкой (чем-то напоминает Роми Шнайдер), снята здесь вместе с дочерью Дока Годдара, Бернайс. Вот свадебный снимок — Норма Джин стоит между своим супругом, Джимом Дахерти, и его сестрой; она улыбается, точно приглашая всякого, кто возьмет в руки эту фотографию, оценить их с Джимом; у нее широкое, почти квадратное лицо с пышными, вьющимися, доходящими до плеч волосами. (Глядя на эту фотографию, с недоумением читаешь у Золотова: «Во время [свадебной] церемонии Норма Джин дрожала от страха».) Вот снимок, сделанный примерно в 1943–1944 годах; психологически он наиболее интересен — Джим Дахерти в плавании, но его молодую жену это обстоятельство (если судить по фотографии) нимало не беспокоит; в короткой пляжной блузке-лифе, в короткой же пляжной юбочке и белых носочках и сандалетках, она вся излучает спокойствие, улыбчивость и готовность встать перед фотографом так, чтобы было удобно снимать. Здесь она — воплощение аккуратности, ухоженности и ожидания. Она еще не Мэрилин, она — лишь девушка, фотографию которой приятно иметь у себя. (Ниже я еще вернусь к этой фотографии.) 1945 год — готовность сниматься, продемонстрированная на предыдущем снимке, делает из нее удобную фотомодель: в костюме (пиджак и юбка со свитером) и босоножках, она впитывает, втягивает в себя окружающий уличный пейзаж, сосредоточивает на себе, на своей улыбке, темных, длинных, вьющихся волосах, на аккуратной фигурке все перспективные линии сглаженного пространства улицы южного городка с невысокими постройками и пальмовыми деревьями.
Так о какой растоптанной невинности вел только что речь автор?
У Гайлса есть одна превосходная догадка, которую он, к сожалению, не развил: «Всю свою жизнь она легко применялась к обстоятельствам, приспосабливаясь к изменениям в жизни так, как, ей казалось, от нее ожидали». Для жизнеописания Мэрилин Монро это замечательная мысль. Попробую ее разработать. Здесь возможно двигаться сразу в нескольких направлениях.
Во-первых, собственно приспособление. Мэрилин — гений приспособления. (У Вуди Аллена в его выдающейся кинокомедии «Зелиг» (1983) главный герой наделен даром поразительного хамелеонства: с кем бы он ни разговаривал, он принимал вид собеседника!) Подобно вуди-алленовскому Зелигу, она практически полностью перенимала — ну только что не внешний вид — вкусы, привычки, способ глядеть на мир, свойственные тому, с кем она в данный момент была близка — причем необязательно в интимном смысле слова. Ее вуди-алленовский дар, пусть не столь очевидно, но не менее эффективно способствовал ее выживаемости и практически душевному здоровью. (Хотя, замечу в скобках, для скольких биографов «дурная» наследственность и «тяжелое детство» Мэрилин оказались непреодолимыми искушениями, и утверждение, будто она страдала «врожденной» шизофренией, стало чуть ли не общим местом.)
Здесь хотелось бы слегка переиначить мысль Гайлса (см. выше): всю свою жизнь она только и делала, что применялась к обстоятельствам. Разумеется, о конформизме, приспособленчестве можно рассуждать долго и с разной степенью убедительности, подыскивая всевозможные уязвляющие эпитеты. Ведь иногда (только — иногда) приспособленцами становятся по убеждению, но тогда это качество превращается в классовое. Однако что же, скажите, было делать маленькой сиротке, чуть ли не с первых дней жизни росшей в чужом доме, у чужих людей, с чужими детьми? И тогда природа, точно гофмановская фея Розабельверде, наделила малышку поистине счастливыми дарами — короткой памятью и абсолютной фотогеничностью. Нет ни одной фотографии, даже детской, где бы она не выглядела привлекательной. Положим, дети (как и животные) всегда привлекательны, но, вырастая, эту способность утрачивают — взрослому приходится специально этому учиться (если это, разумеется, необходимо). Казус Мэрилин заключается в том, что, и повзрослев, она сохранила в себе этот природный дар. Посмотрите все на ту же ее пляжную фотографию 1943–1944 годов: между прочим, эту улыбчивую, аккуратную, упитанную девушку-женщину (ей восемнадцать лет) насильно выдали замуж! Вот — типичный пример короткой памяти на дурное, умения приспосабливаться и фотогеничности. Кто может сказать, что она с детства лишена родительской любви, что ее под угрозой отдать в приют выдали замуж и что окружающим ее людям совершенно безразличны ее чувства, симпатии и антипатии?
Во-вторых, интуиция. В догадке Гайлса важно не только приспособление как таковое. Тут именно мало лишь приспособиться — нужно еще угадать взгляд со стороны. В дальнейшем мы увидим, что, пока она его угадывала, ее карьера шла в гору, но стоило интуиции ослабеть (к 1962 году), как все начало рушиться, и остановить этот крах оказалось не под силу. Интуиция, точно адреналин, вырабатываемая инстинктом самосохранения в обществе с детства враждебном, заставляла Мэрилин улавливать сторонние взгляды на себя, подлаживаться под них, а главное — плыть по воле волн, полагаясь на людей, к которым прибивало ее жизненное течение. С другой стороны, как каждый человек, нигде и ничему не учившийся, Мэрилин доверялась интуиции полностью и безраздельно. Она поняла, точнее, почувствовала, что выглядит привлекательно и что в этом — ее будущее, карьера, жизнь, какая до сих пор ей была заказана. Почувствовала она и другое — хоть детство было и нелегким, но его осенила фея, и теперь оно, точно кокон, способно предохранить ее в жестком взрослом мире. На той же фотографии ей восемнадцать, а стоит она в детской позе, выбранной — обдуманно ли, интуитивно ли — специально для фотографа. И короткая юбочка, и аккуратные носочки в сандалетках — это не только пляжная мода тех лет, это еще и начало детского, невинного (увы, уже псевдо) имиджа. В ее взгляде чуть исподлобья — ожидание. Но не только. Еще и стремление угадать сторонний взгляд на нее, судьбу.