В своих воспоминаниях, изданных спустя сорок лет, Коновер утверждает, что добился куда большего, нежели возможность позвонить домой и произвести необходимые фотосъемки. Дело это, разумеется, глубоко личное, и о нем можно было бы и вовсе не упоминать, если бы не то обстоятельство, что каждая такая связь оказывалась вешкой в топком мирском болоте, которым пробиралась Мэрилин к легендарной и по сию пору не умирающей славе. И дело даже не в том, имел ли Коновер действительные основания гордиться своими «подвигами», или он просто хвастался несуществующими победами, — важно другое: иного пути, как выясняется, у Нормы Джин не было! Об этом Мэрилин позднее говорила с горечью и откровенно: «Хотите быть «звездой» — забудьте о том, чтобы жить, с кем вам хочется. Лишаешься очень многого. Очень! Но это помогает. Масса актрис подобным образом добивались своего шанса». И, конечно, она находилась среди этой «массы» — в этом едины все ее биографы, без исключения. Был ли Коновер первым среди длинной цепочки мужчин, обладавших возможностью продвинуть симпатичную и понравившуюся им девушку дальше по пути к славе и деньгам, — это тоже совершенно несущественно. Не Коновер, так кто-нибудь другой. Главное, к сожалению, то, что это — правило, и в замкнутом мире голливудов всего света правило это уже давно воспринимается как естественное.
Будучи репортером, как уже говорилось, невоенным, а только приписанным в военное время к армейской съемочной группе, Коновер был связан со многими людьми из шоу-бизнеса и рекламных агентств, на которые он работал. Потому, выполняя свои (теперь уже естественные) обязательства перед Нормой Джин, он решил ввести ее в мир профессиональных фотографов и специалистов по моде и моделированию. Он отрекомендовал девушку своему приятелю Поттеру Хьюту, работавшему в коммерческой рекламе. Коноверу верили как человеку с чутьем на «стоящий» материал. Безошибочным оказался его выбор и на этот раз: за те несколько недель, что Поттер Хьют поработал с протеже Коновера, изображения новенькой, дотоле совершенно неизвестной девушки стали регулярно появляться в иллюстрированных журналах, популярных тогда на тихоокеанском побережье, — «Си», «Ю. С. кэймера», «Клик», «Лайф», «Пэйджент», «Пик», «Сэльют», «Сэр».
Сейчас, листая эти раритеты (а пара номеров чудом попала и в мои руки), трудно сразу понять причины их крупных тиражей. Плосковатые композиции с размытым, «ненужным» фоном, девушки кукольного вида и с совершенно «стертыми» лицами, упорно избегающие смотреть в объектив, — их невозможно заподозрить ровным счетом ни в каких «вольностях» (если не считать вольностью закрытый купальник), которыми можно было бы оправдать повышенный тираж. Разве что искусственные, удивительно жеманные позы неожиданно нарушают манекенную застыл ость (чуть ли не муляжность) натурщиц. Таковы были вкусы эпохи, еще цепко державшейся за вывезенные из Старого Света пуританские ритуалы и привычки. В обществе еще только накапливалась неудовлетворенность человека фальшивыми, навязанными представлениями о себе как о манекене, о подставке для одежды, вытекавшими из отношения к телу как к «сосуду греха». Само существование иллюстрированных журналов с натурщицами и манекенщицами, их большие тиражи доказывают, что среди американцев уже в сороковые годы вызревала потребность увидеть самих себя живыми, вне искусственных ритуалов и клише, сковывавших человека, точно средневековые рыцарские латы, разглядеть за человеком общественным человека во плоти — красивого, привлекательного, пластичного, приятного для глаза. Это представление о человеческой красоте, знание ее, переживания, с ней связанные и родственные эстетическим, американцу требовалось перенести на себя, на окружающих и убедиться, что и сам по себе он красив и привлекателен, я жена его и дочь также красивы и привлекательны. Этими настроениями и питались иллюстрированные журналы с красивыми девушками, ими и определялись их тиражи, благодаря им процесс шел по нарастающей, и создание в 1954 году знаменитого «Плэйбоя» оказалось лишь его этапом.
К сожалению, наше сознание, долгое время скованное своего рода идейным (нерелигиозным) пуританизмом, сводит любое изображение обнаженного (полуобнаженного) тела к взаимоотношениям полов, к сексуальной пропаганде, к привычной дихотомии «нравственность — безнравственность», к порнографии и тому подобным горящим темам. Но если посмотреть на процесс раскрепощения чувств (и чувственности, конечно) как на тенденцию культурного развития общества, тогда понятие о том, что нравственно, а что нет, станет не априорным, но конкретным, зависимым от уровня общественного развития. Первые шаги в шоу-бизнесе ничего не подозревавшей Нормы Джин как раз и совпали с переменой в общественных вкусах, уже назревавшей и вот-вот долженствующей прорваться, с общественными дебатами относительно нравственности и допустимости отказа от привычных поведенческих запретов. Удивительно ли, что лакмусовой бумажкой этих дебатов оказалась одежда? Ведь если до чувства еще надо добраться, то одежда (или ее отсутствие) на виду.
Анекдот о старушке, которая считала неприличным смотреть на мужчин, ибо «под одеждой все они голые», надеюсь, известен всем. Только функционально, то есть как перечень вещей, защищающих тело от непогоды и сшитых тем или иным способом, удобным для ношения, одежду не воспринимают уже давно. Во всяком случае, в нашем столетии одежда воспринимается прежде всего как тип вещей, как способ их ношения и метод покроя, отражающие жизненную философию и общественные вкусы конкретного времени, и мода на одежду или способ поведения становится лишь признаком происшедшей смены одних вкусов и настроений другими. А так как носителями этой моды (равно как и одежды) оказываются, понятно, живые люди, то смена типа манекенщиц или фотомоделей обозначит не меньшие перемены в жизни общества, нежели, скажем, смена президента. Такая смена общественного миро-чувствования неумолимо надвигалась на Америку к середине сороковых годов вместе с окончанием второй мировой войны и возвращением домой из Европы и Юго-Восточной Азии тысяч молодых американцев, истосковавшихся в окопах или в плену по нормальной, мирной жизни. Освобождение от цепей войны (пусть в Штатах эти цепи и были слабее, чем в Европе) не могло не подтолкнуть тот процесс раскрепощения чувств, о котором говорилось выше.
На пороге этих перемен, на разграничительной линии между пуританской Америкой и «новыми временами» и оказалась молоденькая протеже Дэйвида Коновера. В ее свежем и в этой свежести неординарном личике, одновременно открытом и задумчивом, причудливо соединившем чувственность и невинность, уже первые фотографы разглядели будущих героев и героинь обновляющегося американского общества. На фотографиях Поттера Хьюта, первых в жизни Нормы Джин принесших коммерческий успех, она изображена как бы не сама по себе, а в некой роли. В предыстории имиджа Мэрилин это важное обстоятельство — ведь впоследствии на фотоизображениях, обошедших весь мир (о кино я пока не говорю), Мэрилин будет только самой собой, сама по себе, от себя, в себе. Первые коммерческие фотографии Нормы Джин отразили, по сути дела, переходный период в развитии общественных вкусов, в восприятии образцов моды (в данном случае моды на людей), когда натурщица сама по себе еще ничего не значила и должна была кого-то изображать. Роль, чисто внешняя, так сказать, типажная, в которой, помимо воли, выступила Норма Джин, по-английски называлась girl next-door, то есть девушка, живущая по соседству. Раз живущая по соседству, значит, такая же, как и все. Это еще одно важное обстоятельство, потому что индивидуальности Мэрилин («сама по себе»), составляющей ее имидж, в дальнейшем будет придано в своем роде неземное сияние, которое сделает ее вовсе не такой, «как все». Пока же Норма Джин, все еще работница на «Рэйдио Плэйн», изображена в самых обычных житейских позах, знакомых любой женщине Побережья: купающаяся в океане, стоящая с закатанными брючинами по щиколотку в воде, вытирающаяся на пляже полотенцем, загорающая, делающая себе завивку, держащая на руках ягненка, просто упершаяся руками в бока и проч. Разумеется, ее природная полевая контактность, «диалог» с фотографом делали изображения привлекательными, придавали им веселость, шаловливость. Но сегодня в них видится (не знаю, виделся ли в ту пору) существенный недостаток — доморощенность. Полужизненная-полумифическая роль девушки, живущей по соседству и, по видимости, ничем не отличающейся от своих соседок, конечно, вполне соответствовала и характеру Нормы Джин, и ее месту в обществе: чья-то жена, фабричная работница, смазливая девочка, привлекшая внимание заезжего фотографа. Такой — симпатичной женой некоего мистера Дахерти — она и представала на фото, выполненных Дэйвидом Коновером и Поттером Хьютом. Но, соответствуя жизненному положению миссис Дахерти, эта роль никак не соответствовала ситуации, складывавшейся в американском обществе, затрагивающей публичные нравы, вкусы, привычки и требующей от кандидата в кумиры, в образцы, в примеры для подражания и обожания не уравнивания с любым и каждым, но, напротив, каких-то необыкновенных качеств, свойств характера ли, внешности ли, которые подняли бы избранника над толпой, зажгли бы его (ее) имя неоновым светом. Вот почему в дальнейшем никаких признаков доморощенности, girl next-door в имидже Мэрилин больше не будет.