— В поле? Гм… Мне надо написать о вас. Передовая библиотека, говорят.
Ружена вспыхнула, засмущалась:
— Какая передовая — обыкновенная, вот видите, — она взглянула на Павла плутовато смеющимися глазами и махнула в сторону библиотеки.
Сознание Павла ожгла тревожная мысль: «Неужели и здесь провал — нет ничего доброго».
— Значит, вы — в поле?
— Да, к своим читателям. Идемте, познакомлю. Про них и напишете.
— Н… да…
Он задумался: вообще-то заманчиво, но усталость брала свое — хотелось сейчас вот здесь же упасть и уснуть. Но тогда…
— Идемте, — решительно сказал Павел и улыбнулся: — Журналиста ноги кормят.
Прошли сельсовет, школу, магазин, сельпо, новый большой дом с вывесками «Почта», «Телеграф», «Сберегательная касса». Всюду было тихо и безлюдно. Только в некоторых открытых окнах виднелись детские головки, да кое-где слышалось бренчание посудой, ведрами и ухватами: старушки и многодетные матери занимались хозяйством.
— Скучновато у вас, — проговорил Павел. — Вы давно здесь?
— Второй год. Сейчас весь народ в поле. Вот и пусто.
И снова замолчали. Вышли за околицу. Над теплой, влажной землей струился горячий воздух.
Идти становилось все труднее. Павел изнемогал от жары. Он перехватил сумку в левую руку, перекинул через локоть плащ и вытер платком лицо.
«Может быть, поговорить здесь мне, — подумал он. — Но это будет… отчет. А если бы настоящий очерк. Значит, надо своими глазами посмотреть. Трудно? Да! А другим? Сталевар у пылающего мартена, что у солнца, запрятанного в печь… А рыбаки в бушующем море, а разведчики недр… Эх, ты!.. Значит, шагать, шагать…» И Павел продолжал следовать за Руженой.
Она шла легко и быстро, изредка встряхивая головой, поправляя косы. Голубое платье в белых колокольчиках плотно облегало ее узкую, гибкую талию и чуть полнеющие бедра. На ногах у нее — черные тапочки, подвязанные шелковыми тесемками. Ступала она часто, твердо и каждый раз из-под ее ног вырывались фонтанчики сероватой пыли, которая уже солидно припудрила и тапочки, и сильные икры.
Павел смотрел на спутницу и думал, что хорошо бы ее — в спортивный коллектив! Она бы, наверное, лучше всех гранаты метала, первая стометровки брала, опираясь на длинный шест, взвивалась в воздух…
Ружена, по-видимому, почувствовала на себе его взгляд, замедлила шаг, повернулась к нему:
— Устали? Надо было плащ в селе оставить.
— Нет, нет. Просто жарко.
— Здесь дорога широкая, идите рядом. Вы не здешний?
— Нет. С Урала. У нас такой жары не бывает.
— Привыкайте. У нас в Астрахани тоже жарко.
— Вы из Астрахани?
— Да. Жила, училась там, закончила институт. Направили сюда.
— Понравилось в селе?
— Конечно, наши Озерки, — не Магнитогорск или там Челябинск, но работать здесь интересно. Приятно бывает, когда видишь, что простой человек начинает понимать книгу, нуждается в ней… Видишь, как человек растет.
— Значит, вы волжанка?
— Да, с Волги. Наш край большой, рыбный.
— А наш — великий, индустриальный!
— Где уж, с Уралом не поспоришь. В войну столько о нем говорили! Урал! Он, наверное, очень высокий, да?
— Очень. Вот у нас, около Златоуста, самая высокая гора называется Таганай. Это слово башкирское. По-русски значит подставка Луны.
— Подставка Луны? Красиво, правда? Фу, сегодня очень жарко.
…Дорога завела их на крутой косогор, потом, миновав мелкий березняк, свернула влево, под гору, к скошенным лугам, где мелькали колхозники: одни конными граблями собирали сено, другие на волокушах возили его, третьи метали стог.
Увидев сеноуборщиков, Ружена обрадованно вскрикнула:
— Вот и наши!
Она тут же сдернула с плеча сумку и, размахивая ею, как школьник ранцем, во весь дух побежала с горки. На мгновение остановилась, улыбнулась Павлу, как бы извиняясь за такое поведение, и снова понеслась.
Мужчины махали ей руками, девушки, те, что поближе, бросились к Ружене и стали ее обнимать. По полю разносились радостные возгласы и звонкий смех.
Потом бригадир дал команду на обед, и все тронулись к шалашам, над которыми вился легкий дымок кухни. К ароматам душистого сена примешивался аппетитный запах супа из наваристой баранины.
Когда колхозники разошлись по своим рабочим местам и по ровному полю снова поползли грабли и волокуши, Павел подошел к бригадиру Тимофею Канавину.
Это был мужчина, лет пятидесяти, высокий, худощавый. В широкой черной бороде — редкие сединки. Глаза в глубоких впадинах, кроткие, добрые. Он говорил медленно, обдумывая каждое слово, часто посматривал на сеноуборщиков, явно беспокоясь, как бы там не произошла какая-нибудь заминка.
Бригадир жаловался на МТС, на механизаторов.
— Пашут, сеют они нам хорошо. Ничего не скажешь. Серп и лукошко мы давно выбросили. А вот вилы, грабли — с ними еще не расстались. Обидно, товарищ. Хватит бы уж на мускулах ехать, техника нужна. Февральский Пленум ЦК о машиносенокосных отрядах записал, а у нас…
— Машин, видимо, пока что нет.
— Машин? А волокушу тракторную трудно устроить? Нет! Мозговать надо. Или еще скажу вам. Мужиков-то после войны, сами знаете. Я вот тоже покалечен. Бабы стога мечут. Посмотришь — жалость берет. А если бы механики сотворили такую машину. Где этот машинный отряд МТС? Нет его.
…Долго еще бригадир говорил о машинах, о сеноуборке, об ударниках. Рассказал он Павлу и о библиотекаре — Ружене.
А она в это время, обедая, посматривала то на бригадира, то на Павла, но больше на Павла.
«Он и не красивый, нисколько даже! Но хороший!» Она об этом и в дороге еще подумала, а сейчас вот, рассмотрев его внимательно, окончательно решила, что хороший.
Ружена поймала себя на этой мысли, покраснела и даже озлилась: «Какая же я…» В сердцах оттолкнула чашку с недоеденной кашей.
Повариха встревожилась:
— Что, не понравилась?
— Нет, нет, я… я наелась.
— Может, чайку со сливками?
— Да, хорошо… или… ну, давайте.
Ружена медленно пила чай, смотрела теперь уже не на Павла, а на луг, где возили и метали сено. Вон везут копну к стогу. Лошадь из-за копны не видно. И чудно смотреть издалека: сено словно само движется по земле.
…А он все еще разговаривает с бригадиром, что-то выспрашивает, записывает, уточняет. Плечистый, волосы русые, зачесанные назад, большая прядь красивой волной спадает к левому виску. На высоком лбу — складки. Серьезный, видно. Глаза голубые. Нос крупноват. Ну и что ж, лишь бы не курносый. От уголков губ вниз, — легкие тени. То ли упрямый, то ли немного сердитый. А шея! Прямо от ушей мускулы, как корневища, в плечи уходят. Журналист!
Ружена поднесла к губам кружку, но… чаю там уже не было. Быстро встала, поблагодарила за обед и начала собираться в дорогу.
Вторая бригада была расположена за грядой сопок. Ружена сказала Павлу, что они здесь долго пробыли, и теперь придется спешить, хотя в село уже все равно сегодня не вернуться.
Гора становилась все круче и круче. Шагали молча, медленно, словно прижимая землю то той, то другой ногой. Павел вспомнил разговор о машинах.
«Прав бригадир, — рассуждал Грибанов. — Косят, сушат, гребут, копнят, тянут копны, в стог складывают, потом из стога возят к фермам. Мнут, трясут. Сколько труда, и какие огромные потери! А если все сделать машинами. Нет, не машинами, а одной машиной. О! Электроагрегат высокочастотный. Косит траву, моментально сушит ее, прессует, и грузовик возит тюки пахучего сена в хранилище. Быстро, экономно».
От длительного молчания дорога показалась Павлу еще более томительной и скучной. Сдерживая дыхание, он заговорил:
— Значит, мы запаздываем?
— Там заночуем. Сможете ли? Вы же городской.
— С удовольствием! По-фронтовому.
— Ох, эта гора. — Ружена остановилась и начала обмахивать лицо косынкой. — Устала.
— Да, круто. Отдохнем. — Тут он увидел, что у нее на правой ноге тесемка развязалась, и Ружена вот-вот могла на нее наступить. — Смотрите, у вас…