Изменить стиль страницы

Иными словами, для Леона де Грейффа, как бы соединившего в себе и Гонгору и Вийона, его «культеранизм» был по сути дела антиприемом, противопоставлявшим поэта ценностям сверстной ему романтической и модернистской литературы — ценностям, над которыми он откровенно смеялся.

Но и к этому излюбленному своему антиприему он, похоже, также не был склонен относиться всерьез. Для него поистине не было ничего «святого» среди доспехов и штандартов стихотворчества. Его скептическая улыбка, его ироническая усмешка адресованы, кажется, всему, о чем он пишет. Конечно, он поэт барочного толка и поэтому поэт латиноамериканский, ведь еще Алехо Карпентьер прозорливо заметил, что барокко по своей сути и по своему контексту — всеобщий стиль латиноамериканской культуры. Но и к устоям барокко Леон де Грейфф тоже относился как бы свысока. Он постоянно подтрунивает и над собой, словно не принимая всерьез самого себя и свое творчество:

Как? Трубка вкупе с бородой — и их союза
довольно, чтоб я слыл поэтом?..

Вообще, как правило, тезис де Грейффа изначально содержит в себе элемент насмешливого отрицания и потому не требует высказанной антитезы для достижения истинной — диалектической — глубины. Неискушенный читатель, не заметив этого завуалированного противоречия, может воспринять всерьез иную декларацию поэта, и тогда его стихи покажутся сгущенной пародией в духе, скажем, Козьмы Пруткова. Переводчик тоже может легко поддаться соблазну воспроизвести лишь внешнюю — такую колоритную! — структуру его поэзии, не воссоздав отрицательных зарядов, которыми насыщена авторская мысль.

Между тем в стихах Леона де Грейффа то и дело происходят «короткие замыкания» — благодаря разности стилистических потенциалов соседствующих слов и речений, — и тогда неожиданная вспышка озаряет ироническим светом все предыдущие строки:

Я, пришелец из ночи, лишь с ней и в ладу,
ибо мне она мать и отчизна… Короче,
я тогда лишь и счастлив, когда попаду
в чернокнижную мглу лунатической ночи.

Бельгийский поэт и филолог А. Ван Вассенхов однажды воскликнул: «Де Грейфф способен привести в отчаянье любого переводчика своею игрой слов и своим словотворчеством!» Однако, пожалуй, труднее всего последовательно передавать средствами другого языка эффект, производимый в подлиннике разрывом устоявшихся связей между фонетической оболочкой слова и обыденным, словарным смыслом, — эффект, к которому Леон де Грейфф постоянно стремится. Тот факт, что слово в поэтической строке не равнозначно тому же слову в прозаическом контексте, вообще-то хорошо известен каждому вдумчивому читателю. Но де Грейфф столь виртуозно и настойчиво эксплуатирует этот механизм поэтических «приращений» смысла, что его стихи в дословном переводе не только перестают быть поэзией, но чаще всего звучат абракадаброй. Носителем оформленного смысла у него нередко являются цельные строки и даже более сложные единицы поэтического текста — строфы и их комбинации. Значения отдельных слов как бы растворяются в плотном фоническом потоке, сгустки которого приобретают самодовлеющий и неразложимый смысл:

Пантомима бьющей мимо
иллюзорности задорной
и затворность
спеси вздорной…

Или:

Медлительность линий ленивого ливня.
Грузны и мохнаты
рулады
прохлады…

Естественно, что переводчику здесь приходится искать соответствия уже не на уровне отдельных словосочетаний или даже высказываний, а в сфере более крупных блоков поэтической речи. Очевидно, всякий переводчик Леона де Грейффа должен руководствоваться тем максималистским принципом, который безупречно сформулировал выдающийся советский мастер перевода Лев Гинзбург: «…если просто перетаскиваешь слова из одного языка в другой, то ничего и не получится. Нужно чувствовать дыхание стиха… Перевод — это обмен жизнями».[3]

Итак, и музыкальный и смысловой рисунок стиха Леона де Грейффа отчетливо прихотлив, а порой — и причудлив. Но причудливость никогда не была для этого поэта самоцелью: ее конечное назначение не в том, чтобы расцветить или затуманить, а в том, чтобы — напротив — максимально высветлить стержневую идею стихотворения. Вот почему ажурное кружево полунамеков то и дело рассекает отточенная сталь строки, звучащей афоризмом:

Смейся в гулкой песне
дьявольской волны
и не чувствуй в бездне
за собой вины.
Даже став скандальней,
не сумеешь ты
стать парадоксальней
жизненной тщеты.

Конечно же, Леон де Грейфф был бунтарем. Но бунтарствовал он, как и его сверстники в Латинской Америке и Европе — будь то чилиец Пабло Неруда, никарагуанец Рубен Дарио или ранний Маяковский, — вовсе не ради бунта: его мятежный дух восставал против вполне конкретных «притеснителей истины» и прежде всего — против деспотии «владетельных мещан» и «сановных торгашей», против тирании той морали и того правопорядка, которые призваны обеспечить покой и достаток процветающего буржуа:

…вы, базарные арлекины,
стадным движимые чутьем,
пересуды и предрассудки
пожирающие живьем,
лицемерные лицедеи,
смехохульники и ханжи…

Беспощадную войну самодовольному бюргерству де Грейфф объявил едва ли не первыми своими стихами. Ему не исполнилось и девятнадцати, когда он написал:

Бредкостное толстосумье.
Занудоутрени и объедни.
Всеобщинное скудоумье.
Нехитросплетенья сплетни.

Впрочем, здесь его ирония, можно сказать, еще вполне добродушна. Однако философия воинствующего лавочника, завоевав господствующие высоты, чревата перерождением в идеологию разнузданного террора и даже фашизма. Словно предупреждая об этом, Леон де Грейфф еще в конце двадцатых годов создает свою самую злую и самую, пожалуй, совершенную, антифашистскую по сути сатиру «Фарс о пингвинах-перипатетиках»:

Возглавил всю
пингвинью рать
полупоэт, полуагрессор,
один румяный
герр профессор…
Шумел он: «Ать!» —
и снова: «Ать!» —
И в ногу шла
пингвинья рать.

Высокая этическая и эстетическая программа творчества Леона де Грейффа недвусмысленно определила его гражданскую позицию. В частности, в одном из последних телевизионных интервью, отвечая на вопрос о том, как он относится к нашей стране, поэт заявил, что с момента Октябрьской революции стал другом Советской России и что ему плевать (по-испански это звучит грубее) на то, что могут об этом подумать.

Как уже упоминалось, некоторые свои произведения Леон де Грейфф сочинял от имени вымышленного лирического героя Сергея Степановича Степанского, придумав ему и характер, и судьбу, и биографию. Он очень гордился тем, что отец назвал его Леоном — в честь Льва Толстого. Он гордился своими далекими предками, которые с оружием в руках боролись по всей Европе — от Франции до Швеции — с силами папской контрреформации.

вернуться

3

Гинзбург Лев. Разбилось лишь сердце мое... М., Советский писатель, 1983, с. 253.