Вечером к ужину пришло много гостей, мужчин и женщин, я стоял за стульями короля и герцога, прислуживал, а за гостями негры ухаживали. Мэри Джейн сидела во главе стола, рядом со Сьюзен, и все извинялась за то, что и печенья у нее получились сухие, и соленья никуда не годятся, и жареные цыплята жесткие и из рук вон плохие — в общем, повторяла обычную дребедень, какую женщины говорят, когда им лишний раз комплимент получить охота; ну а гости-то видели, что еда на столе лучше некуда, и расхваливали ее, повторяя: «Как это вам удалось печеньица так подрумянить?», и «Боже, откуда у вас такие изумительные огурчики?», и прочую лицемерную чушь — сами знаете, как оно за столом бывает.
Когда все закончилось, мы с Заячьей Губой поужинали на кухне остатками еды, а сестры ее тем временем помогали неграм прибираться в столовой. Заячья Губа принялась расспрашивать меня насчет Англии, и пару раз я едва-едва не попался на вранье. Она говорит, например:
— Ты короля когда-нибудь видел?
— Которого? Вильгельма Четвертого? Ну еще бы, он же в нашу церковь молиться ходит.
Я знал, что он уж не один год как помер, но говорить об этом не стал. А она, услышав что король ходит в нашу церковь, спрашивает:
— И часто?
— Да все время. Его скамейка как раз напротив нашей стоит, по другую сторону от кафедры.
— А я думала, он в Лондоне живет.
— Так и есть. Где ж ему еще жить?
— Но вы же, по-моему, в Шеффилде живете?
Я понял, что заврался. Пришлось притвориться, будто я подавился куриной костью, покашлять да подумать, как мне вывернуться. Ну и говорю:
— В нашу церковь он заглядывает, когда в Шеффилде живет. В летнее, то есть, время, когда он приезжает морские ванны принимать.
— Постой, как же так, ведь Шеффилд не у моря стоит.
— А кто сказал, что у моря?
— Ты и сказал.
— Я этого не говорил.
— Говорил!
— Да нет.
— Как это нет?
— Ничего я такого не говорил.
— А что ж ты тогда сказал?
— Сказал, что он приезжает морские ванны принимать — вот что.
— Как же он принимает морские ванны, если там моря нет.
— Слушай, — говорю, — ты когда-нибудь видела такую воду, «Конгресс» называется?
— Видела.
— И что, тебе ради этого в Конгресс тащиться пришлось?
— Нет, конечно.
— Ну так и Вильгельму Четвертому не приходится ехать к морю, чтобы морские ванны принимать.
— Откуда ж он тогда морскую воду берет?
— Оттуда, откуда люди берут воду «Конгресс» — из бочки. Он любит, чтобы вода погорячей была, а у него в шеффилдском доме печек полно. Не кипятить же столько воды прямо в море. Там и приспособлений таких нет.
— А, ну тогда понятно. Так бы сразу и сказал, сберег бы время.
Ну, думаю, выкрутился — и обрадовался, и успокоился. А она тут же спрашивает:
— Значит, ты тоже в церковь ходишь?
— Да, постоянно.
— А где ты там сидишь?
— На нашей скамье, где же еще?
— На чьей?
— Что значит «на чьей» — на нашей, на скамье твоего дяди Гарвея.
— На его? А ему-то скамья зачем?
— Чтобы сидеть. Зачем, по-твоему, нужна скамья?
— Я думала, он на кафедре стоит.
А, черт! Я и забыл, что он священник. И, поняв, что снова попал впросак, разыграл еще одну сценку с куриной костью, стараясь что-нибудь придумать. И говорю:
— Господи, ты что думаешь, в тамошней церкви всего один священник проповеди читает?
— Да зачем же их больше-то держать?
— Здрасьте! — а королю кто проповедовать будет? Нет, я такой девчонки, как ты, отродясь не встречал. Да в той церкви священников — не меньше семнадцати.
— Семнадцати! Бог ты мой! Я бы все их проповеди нипочем не высидела, хоть пообещай мне за это царствие небесное. Их, небось, на неделю хватает, никак не меньше.
— Глупости, они же не все в один день проповедуют, а по очереди — сегодня один, завтра другой.
— Ладно, а что же тогда остальные делают?
— Да ничего особенного. Сидят себе в церкви или прихожан с тарелкой для подношений обходят — то да се. Но по большей части бездельничают.
— Тогда зачем их столько набрали?
— А для шику. Неужели непонятно?
— Чушь какая, слышать об этом больше не хочу. А скажи, как в Англии слугам живется? С ними там лучше обходятся, чем мы с нашими неграми?
— Ну уж нет! Там слугу и за человека-то не считают. И обходятся с ним хуже, чем с собакой.
— А выходные у них бывают, как у наших? На Рождество, на Четвертое июля и на Новый год целая неделя?
— Нет, вы только послушайте! Сразу видно, что ты в Англии не была. Я тебе так скажу, Зая… Джоанна, у тамошних слуг вообще ни одного выходного во всем году не бывает, они ни в цирк не ходят, ни в театр, ни в негритянские балаганы, никуда.
— А в церковь?
— И в церковь тоже.
— Но ведь ты-то в церковь ходишь.
Ну вот, опять опростоволосился. Забыл, что я слуга старика. Впрочем, я тут же придумал объяснение — камельдинер, дескать, это не то, что обычный слуга, и в церковь ходить он просто обязан, хошь не хошь, и сидеть в ней со всей семьей — такой в Англии закон. Не очень-то ловко у меня получилось, я как закончил, сразу понял — совсем я ее не убедил. Она говорит:
— Дай честное индейское, что не врешь.
— Честное индейское, — говорю.
— Ни капельки?
— Ни капельки. Ни вот столечко, — говорю я.
— Положи руку на эту книгу и скажи еще раз.
Ну, я вижу — это всего-навсего словарь; положил на него руку, поклялся. Она, вроде бы, успокоилась и говорит:
— Ладно, кое в чем ты, может, и не соврал, но всему остальному, ты уж меня прости, я поверить не могу.
— Чему это ты не можешь поверить, Джо? — спрашивает Мэри Джейн — она как раз в этот миг вошла в кухню, а за ней и Сьюзен. — Разве можно так разговаривать с мальчиком, оказавшимся в чужой стране, вдали от своих. Это нехорошо и некрасиво.
— Вот всегда ты так, Ми, — бросаешься на помощь тому, кого и обидеть еще не успели. По-моему, он мне наврал, ну я и сказала, что меня ему провести не удастся — и ничего больше. Уж такую-то мелочь он как-нибудь переживет, верно?
— Мне все равно, мелочь это или не мелочь. Он наш гость, он здесь среди чужих, и разговаривать с ним так нехорошо. Будь ты на его месте, тебя бы такие слова пристыдили, ну и не говори людям то, от чего им стыдно становится.
— Но, Ми, он же сказал…
— Мне не важно, что он сказал, дело вовсе не в этом. Дело в том, что ты должна быть с ним доброй и не напоминать ему о том, что он не у себя дома, а среди чужих людей.
А я говорю себе: и вот у этой девушки наш старый ящер деньги спер, а ты и пальцем о палец не ударил, чтобы ему помешать!
И тут в разговор вступила Сьюзен и — вы не поверите — такую Заячьей Губе выволочку устроила, что даже у меня волос дыбом встал!
Я думаю — вот и еще одна девушка, которую я ограбить помог!
А следом за нее опять Мэри Джейн принялась — она, вообще-то, девушка была тихая, ласковая, но тут разошлась не на шутку и, когда закончила отчитывать Заячью Губу, от той, почитай, и мокрого места не осталось. Она только стонала, моля о пощаде.
— Ну ладно, — говорят ей сестры, — попроси у мальчика прощенья и забудем об этом.
И Заячья Губа попросила у меня прощенья, да так красиво и кротко, что я бы век ее слушал, — я бы ей и еще одну гору вранья наворотил, лишь бы снова услышать, как она потом извиняется.
И опять говорю себе: а ведь ты и ее помог обобрать. Тут девушки захлопотали вокруг меня, стараясь, чтобы я чувствовал себя как дома, среди друзей. А я почувствовал себя мерзавцем, подонком и гадом — и решил: вот кровь из носу, а я им эти деньги верну.
Ну и ушел оттуда, сказал, что спать лягу, а про себя подумал — рано или поздно. Поднялся в мою комнатку и стал прикидывать, как мне это дело обделать. Говорю себе: может, сбегать тайком к доктору, рассказать ему о наших проходимцах? Нет, не годится. Он же непременно на меня сошлется, и тогда король с герцогом устроят мне развеселую жизнь. Ладно, а если открыться Мэри Джейн? И это не пойдет. Они по лицу ее все мигом поймут, схапают денежки и удерут, только их и видели. А если она позовет кого-то на помощь, так пока эти люди разберутся, кто прав, кто виноват, успеют половину собак на меня повесить. Нет, выход у меня только один. Надо стибрить деньги, но так, чтобы на меня никто не подумал. Добра моим жуликам тут привалило немало, они не уедут, пока не оберут девушек, да и весь городок, до нитки, так что время у меня есть. Улучу момент, украду деньги, припрячу, а потом, спустившись по реке, напишу Мэри Джейн письмо про то, где они лежат. Хотя нет, думаю, украсть их лучше всего сегодня, потому что доктор, может, еще и не отступился от своего, только вид такой сделал, — а ну как ему все же удастся вытурить отсюда короля с герцогом?