— Ах, чтоб меня, вот так поворотик! — говорит король, и вид у обоих становится ошалелый и глупый. Постояли они с минуту, размышляя и скребя в затылках, а после герцог хмыкнул, но как-то хрипло, и говорит:
— Ну и негритосы — будто по нотам все разыграли, бесподобно! Ведь как горевали, что им уезжать отсюда приходится! И я их горю поверил, и вы тоже, и все прочие. И не говорите мне после этого, что негры лишены актерского дарования. Да они так свои роли сыграли, что всех до единого одурачили. Это же золото, а не негры. Будь у меня капитал и собственный театр, я бы лучших артистов и искать не стал, — а мы с вами продали их за медные деньги. Да и тех пока не получили. Ну, говорите, где они, эти денежки?
— В банке лежат, нас дожидаются. Где ж им еще быть?
— Ну, хоть они целы, хвала небесам.
Я спрашиваю, робко так:
— А что случилось?
Король как крутнется ко мне, да как рявкнет:
— Тебя не касается! Держи язык за зубами и занимайся своими делами — если они у тебя найдутся. И пока мы в городе, помни об этом, понял? — А потом говорит герцогу: — Ладно, придется нам это проглотить и помалкивать. Никому ни слова — вот все, что нам остается.
Шагнули они к лесенке, чтобы вниз спуститься, но тут герцог снова хмыкнул и говорит:
— Торговали — веселились, подсчитали — прослезились. Выгодное мы с вами дельце обтяпали, нечего сказать.
Король аж зубы оскалил:
— Я считал, что, чем быстрее мы их продадим, тем для нас будет лучше. И если барыш нам достался малый, почти никакой, так я виноват в этом не больше вашего.
— Ну, если бы вы послушали меня, то негры сейчас были бы здесь, а нас уже не было бы.
Король огрызнулся на него, но тихо, а после поворотил назад и опять за меня принялся. Выбранил на все корки за то, что я, увидев негров, не прибежал к нему с донесением, — любой дурак, говорит, догадался бы, что дело тут нечисто. А потом притопнул ногой, да уж заодно обругал и себя, сказал, что, если бы он в то утро позволил себе вкушать естественный покой, а не вскакивал ни свет ни заря, ничего бы такого не случилось, и что гореть ему в аду, коли он еще хоть раз так поступит. И они ушли, переругиваясь, вниз, а я почувствовал себя страшно довольным, потому что сумел свалить все на негров, никакой, однако ж, беды на них не накликав.
Глава XXVIII
Надувательство не окупается
К этому времени весь дом уже проснулся. Я спустился в верхний коридор, пошел к лестнице, прохожу мимо комнаты девушек, смотрю — дверь распахнута, а за ней сидит над своим старым сундуком, открытым, Мэри Джейн. Она в него вещи укладывала, готовясь в Англию ехать, но теперь перестала — сидит со сложенным платьем на коленях, лицо в ладони спрятала и плачет. Очень мне стало не по себе, да и любому стало бы. Вошел я в комнату и говорю:
— Мисс Мэри Джейн вам тяжело видеть человека в беде и мне тоже — по большей части. Расскажите, что случилось.
Она и рассказала. Все дело в неграх было — как я и думал. Сказала, что их продажа почти напрочь испортила для нее прекрасное путешествие в Англию, она и не знает теперь, как сможет быть там счастливой, понимая, что мать и ее дети никогда больше не увидят друг дружку, — тут бедная девушка не выдержала, всплеснула руками и разрыдалась пуще прежнего.
— О боже, боже, подумать только, им никогда уже больше не свидеться!
— Да свидятся они — и в ближайшие две недели, я точно знаю! — говорю я.
Господи, я выпалил эти слова, и подумать ничего не успев. А она мигом обвила мою шею руками и попросила сказать это снова — и снова, и снова!
Я уж понял, что вылез с этим слишком рано, сболтнул лишку и сам себя в угол загнал. И попросил ее дать мне подумать с минутку. Ну, она сидит, молчит, взволнованная, красивая, сгорает от нетерпения, но выглядит такой счастливой и радостной, точно ей зуб только что выдрали. Стал я прикидывать, как мне быть. И говорю себе, если человек, попавший в серьезный перепет, начинает вдруг чистую правду говорить, так ведь он, пожалуй что, здорово рискует, — я, конечно, наверняка ничего сказать не могу, опыта у меня по этой части уж больно мало, но так мне, во всяком случае, кажется, — однако на сей раз, не сойти мне с этого места, правда представлялась мне штукой намного лучшей, да, собственно, и безопасной, чем вранье. Надо будет, говорю я себе, как-нибудь потом поразмыслить над этой редкостной странностью. Я ни с чем похожим пока что не сталкивался. Ну и наконец, думаю: ладно, рискну, возьму да и скажу всю правду, хоть оно и все равно, что сесть на бочонок с порохом и подорвать его — из одной только любознательности, из желания выяснить, куда тебя метнет. И говорю:
— Мисс Мэри Джейн, есть где-нибудь неподалеку от города место, в котором вы могли бы отсидеться денька три-четыре?
— Да, дом мистера Лотропа. Но зачем мне где-то отсиживаться?
— Насчет «зачем» вы пока не думайте. Если я расскажу вам, откуда мне известно, что ваши негры увидятся — еще и пары недель не пройдет, — и увидятся прямо здесь, в вашем доме, если докажу, что мне это известно наверняка, уедете вы дня на четыре к мистеру Лотропу?
— Дня на четыре! — говорит она. — Да ради этого я там хоть целый год просижу.
— Хорошо, — говорю. — Кто другой мог бы и на Библии клясться, а я бы все-таки сомневался, но от вас мне и одного только слова довольно.
Она улыбнулась и зарумянилась, да так мило, а я говорю:
— Если вы не против, я закрою дверь — и засов задвину.
И, снова присев рядом с ней, попросил:
— Вы только в голос не кричите, ладно? Сидите спокойно и выслушайте меня, как подобает мужчине. Я сейчас скажу вам правду, мисс Мэри Джейн, так что крепитесь, потому как правда эта неприятная и принять ее будет трудно, но тут уж ничего не попишешь. Ваши дядюшки — никакие не дядюшки, а парочка мошенников, сущих проходимцев. Ну вот, худшее я сказал, остальное вам выдержать проще будет.
Конечно, ее это потрясло, однако самое узкое место я уже проскочил, а дальше пошел полным ходом. Глаза у нее разгорались, разгорались, пока я рассказывал все точка в точку, начиная с той минуты, в которую мы повстречали направлявшегося к пароходу юного простофилю, и до той, когда она бросилась у своих дверей королю на грудь, а он поцеловал ее раз шестнадцать-семнадцать, — тут она вскочила, лицо пылает, что твое небо на закате, и говорит:
— Скотина! Пойдем, не будем терять ни минуты — ни секунды, — добьемся, чтобы их вываляли в смоле и перьях и бросили в реку!
Я отвечаю:
— Всенепременно. Только вы когда это сделать хотите — до отъезда к мистеру Лотропу или…
— Ой, — говорит она.
— Нашла о чем думать! — говорит, и снова садится. — Забудь о моих словах, пожалуйста. Не обижайся, ладно?
И кладет свою шелковистую ладошку на мою — да так, что я отвечаю: сначала, мол, помру, а уж после и обижусь.
— Я до того разозлилась, что у меня голова кругом пошла, — говорит она. — Ну, продолжай, я так больше не буду. Скажи мне, что делать, я все сделаю.
— Ну так вот, — говорю, — эти двое мошенников — мерзавцы, каких мало, но так уж вышло, что мне придется какое-то время плыть с ними и дальше, хочу я того или нет, — не спрашивайте, почему; конечно, если вы им сейчас хвост прищемите, ваш городок вырвет меня из их лап, и я только рад буду; но тогда еще одному человеку, — вы его не знаете, — придется очень туго. Мы ж должны уберечь его от беды, верно? Конечно, должны. Поэтому мы их сейчас трогать не станем.
Пока я это говорил, мне хорошая мысль в голову пришла. Я сообразил, что, может, мне и Джиму и удастся избавиться от наших мазуриков — оставить их в здешней тюрьме и смыться. Однако плыть на плоту днем, не имея рядом никого, кто мог бы отвечать на вопросы встречных-поперечных, мне вовсе не улыбалось, а значит, выполнение моего плана следовало отложить до позднего вечера. Ну, я и говорю: