Сушили его и заваривали как чай. И он так быстро распространился, что в восьмидесятых годах, ровно сто лет назад, в Ростове была основана первая фабрика. Потом их стало четыре. Теперь это комбинат «Ростовкофецикорпродукт». Мы отправляем туда цикорий.
Миновав деревню, зеленое, двухэтажное здание школы, стоящее в парке, мы вышли на луговину. Грустна осенняя блекнущая трава. Лишь кое-где доцветали лилово-пунцовые дикие васильки и вылинявшие головки клевера. Дорожка изгибом довела до речки. Дощатый мосток на высоких сваях вознесся над речкой, поблескивающей на дне своего глубокого ложа.
— Это она сейчас обмелела. А посмотрели бы, что здесь творилось весной! Не только заполнила весь овраг, вышла из берегов, луга залила. До самого комплекса добралась. Мосточек этот, конечно, снесло, так бушевала.
Мы прижались к перилам, пропуская мотоциклиста, улыбнувшегося Светлане.
— А как она называется?
Я смотрела на просветленную осенью воду. Всегда в это время она как воздух, хрустально-прозрачна. Такое полное ощущение чистоты.
— Вы о реке? Это Устье. Впадает в Которосль. На карте есть она, — говорила Светлана.
За рекой стояли хозяйственные постройки. Добротные, крепкие помещения из кирпича. Электроподстанция, кормоцех.
— Будете заходить?
Светлана приостановилась. Высокая, складная. Доброе молодое лицо. Глаза светло-серые, пожалуй, немного близко посажены, но смотрят так хорошо, умно. Поблескивают лукаво, когда спрошу что-нибудь невпопад. Вскидывает брови, при этом белые, крупные зубы так и блестят. В общем, настоящая ярославна.
— Сколько же лет вам, Светлана? — спрашиваю, когда мы шагаем дальше.
— Исполнилось двадцать три. А что?
— Да нет, ничего. Значит, вы тут недавно?
— Уже год. Как кончила институт.
— Трудно было над дипломом работать?
— Мне нет. Я ведь не только собрала все материалы, но следила за ростом, делала слайды. Как всходит, как развивается, цветет. Ох, до чего красиво цветет! Все поле, представляете, голубое.
— Как васильковое?
— Нет, васильки совсем другие.
Светлана даже как бы обиделась и принялась популярно объяснять, какая разница между цветком василька и цикория. И тут, как спасительную соломинку, я увидела крошечный, запоздавший глазок василька. Сорвала его, протянула спутнице. Она удовлетворенно кивнула.
— А что же дальше? — напомнила я об учении.
— Дальше просто. Диплом защитила. С отличием. Мне предлагали остаться в Ворже. Там селекционная станция рядом с Ростовом. Говорили: «Будете заниматься научной работой». А разве на полях заниматься нельзя? Там всего двадцать пять гектаров, десять рабочих. Неинтересно. Тут сто пятьдесят гектаров и производственные условия. Широкое поле для наблюдений.
— А кто же звал туда?
— Вячеслав Александрович Вильчек. Он у нас тут единственный по цикорию ученый-специалист. Работал на станции, а вот теперь назначен в сельхозуправление. Все сельское хозяйство в районе у нас возглавляет. Но все равно с цикорием связан.
Это — одна из перспективных культур. Экспортная. С тридцатью странами торговлю ведем.
— Значит, вы отказались от Воржи?
— Конечно. Мне там неинтересно. Больше практическое дело люблю.
Мы перебрались через ров, прорытый мелиораторами. Рядом еще стоял экскаватор с большим ковшом. И Светлана сказала, что он пойдет на другой участок, который будут осушать под цикорий.
— Здесь почва самая подходящая для этой культуры. Легкая супесь, рассыпчатая. Он, цикорий, суглинок не любит. Корень должен дышать, а суглинок затягивает после дождя. Вот и поле.
Мы остановились у кромки обширной равнины, на сероватой его поверхности лежали кучи корнеплодов, валялись привядшие листья и кое-где из земли торчали щеточки толстых стеблей — там еще оставался не убранный корнеплод.
— Приходится все почти делать вручную. У нас еще нет подходящих машин. Для посадки приспособили свекловичную сеялку. Семена у цикория... — Она поискала, на чем показать. Вокруг ничего подходящего не оказалось. — В общем, побольше маковых и поменьше яблочных плоских зерен. Вон там еще не убрали. — Она показала на желтый березовый лесочек, с востока ограничивающий цикорное поле,
— Какие ровные гряды, словно кто расчесывал поле. — Как это вам удается?
— Это-то не сложно. Есть машина, ее так и называют: грядоделатель. Хуже с уборкой. Вот все эти стебли приходится обрезать вручную.
Она наклонилась и вытянула из мягкой земли белый большой корнеплод конической формы и, держа его за узенький хвостик, обучала:
— Дома вымойте его, нарежьте кубиками и обсушите в духовке, открывая ее время от времени, чтобы в воздухе не было влаги. Потом обжарьте в сливочном масле, можно в сметане и заваривайте как чай. Лучше всего молоком. Его не случайно крестьяне называют «золотым корешком». Раньше даже в приданое невесте давали. Целебные свойства, вы знаете, были известны давно. Но те исследования, которые велись уже в наше время учеными, установили, что он облегчает работу сердца, желудка, почек, заметно воздействует на печень, полезен для диабетиков. И успокаивает. Хорош для нервной системы. Сама замечала, как выпьешь на ночь стакан заваренного цикория, так хорошо, спокойно спится и общее состояние... Знаете, так легко, приятно. Не раз порадовалась, что выбрала эту культуру. Действительно, «золотой корешок».
— А тот, что продают в порошке и в баночках, растворимый, он так же хорош? — спросила я.
— Конечно. Но я ведь имею возможность готовить сама.
— А как же зимой? Или сушите впрок?
Светлана кивнула, заботливым взглядом окинула гряды с торчащими из земли пучками стеблей.
— Перед уборкой — а он поспевает к концу сентября — ботву срезают машиной. Она, между прочим, тоже полезна, есть даже специальный салатный цикорий. Во Франции популярен. В других европейских странах. Кстати, я говорила о корневом. Семенами занимаются другие хозяйства: «Красный холм», «Новый путь», Там садят семенники, и цветут они долго, в октябре цветки иногда увидишь, как и дикий цикорий. Да, машины нужны... Нам бы французский комбайн, — сказал она мечтательно. — На фабрику принимают только чистый корень, без этих стеблей, листовых черешков. Вам интересна агротехника? Очень важно не опоздать с посевами. После десятого мая задержишься хоть дней на пять, потеряешь двадцать пять — тридцать центнеров с га. Как всходит, развивается, как ухаживают за посевами — говорить об этом?
— Не обязательно. А урожаи хорошие?
— Разные. На разных почвах по-разному и родит. На тощих, сухих песках вообще ничего не даст. На переувлажненным, кислых тоже. Поэтому так и важна для нас мелиорация. — Посмотрела на темневший вдали экскаватор. — А вот за Бахметовом когда-то была деревня. Потом в ней остался один дом. И он в конце концов опустел. Его разобрали, распахали поле. Вот там урожай берут до двухсот пятидесяти центнеров с каждого из девяти гектаров. Это и понятно — там землю веками под огороды кормили. Перегноя много, а для цикория он очень хорош. Крестьяне всегда использовали сапропель. В нем много кальция, фосфора, микроэлементов.
— Я читала об этом в книжке Вильчика. Вячеслав Александрович там приводит данные, как разительно повышаются урожаи от озерного ила Неро. Оно ведь очень богато им.
«Но почему только Неро? — вспомнились чьи-то выкладки. — В стране у нас тысячи озер, которые накопили эту ценнейшую органику...»
— Да, это давно известно, — повторила Светлана.
— Значит, верно говорят, что новое — есть хорошо забытое старое?
— А кто говорит так? — поинтересовалась девушка.
— Народ говорит. А к этому стоит прислушаться. Народная мудрость — накопления предков.
Мы стояли у леса. Ветерок наносил волнующий запах вянущего листа.
— Кстати, Светлана, — опросила я, — много ли у вас в совхозе молодежи, есть ли комсомольская организация?
— Много молодежи. В организации около шестидесяти человек.
— А кто комсорг?
— Да я и комсорг! Живем хорошо. Справляем свадьбы, ездим в театры. И в Ярославль, и в Москву. Про наш Ростов даже не говорю, он — рядом. Машины туда от нас регулярно ходят. К нам приезжают на танцы. Издалека даже бывают. Иной раз в нашем клубе собирается до двухсот человек. Вы были там? А какие интересные проводим тематические вечера! О Пушкине, о Фадееве, о Николае Островском. Наш библиотекарь Серафима Витальевна их организует обычно. Приезжайте к нам на праздники, увидите. А лично я в Москве побывала во всех театрах. Вот только в Большой никак не могу попасть, — и так выразительно посмотрела на меня.