В зале снова загремели аплодисменты. Климов повернулся и пошел к столу, но не на свое место, а к Зарубину. Ефрейтор, отодвинув стул, поднялся ему навстречу. Александр Иванович обнял его и расцеловал. Солдаты вскочили со своих мест и так захлопали в ладоши, что ветер прошел по залу. И сидевшие в президиуме встали и тоже громко, от души аплодировали.
ЗНОЙНЫМ ЛЕТОМ
Повесть
![Рассказы о пластунах img_20.jpeg](https://litlife.club/books/223392/read/images/img_20.jpeg)
— Ну еще полчасика, — попросил Игнат.
— Поздно уже, — Аня приложила к уху часы, потом протянула руку: — Посмотри сам.
Игнат наклонился так близко, что она ладонью ощутила его дыхание.
— Что-то не разберу, — Игнат долго не выпускал ее руки. Наконец, шумно вздохнув, сказал: — Да, уже половина первого.
— Вот видишь. А мне вставать затемно: до фермы два часа ходьбы.
— Скажешь тоже: два!
— А вот и два! Сам попробуй, если не веришь.
— И чего такую рань идти? Что, там без тебя корма не дадут?
— С утра переборка молодняка, Алексей Васильевич просил не опаздывать. Разве дело, если секретарь комсомольской организации будет опаздывать. Хороший пример!
Игнат стукнул по стволу вишенки так, что деревце все, до кончиков веток, дрогнуло и уронило рой лепестков. Лепестки тихо легли на руки, на плечи Ани.
— За сегодняшний вечер ты раз двадцать вспомнила своего Алексея Васильевича, — с обидой сказал он.
— Уж и двадцать! — усомнилась Аня. — И ничего удивительного, он же у нас заведующий, со всеми вопросами — к нему.
Игнат ничего не сказал.
— Ну, до свидания, — Аня подала руку.
Игнат взял ее и погладил пальцы. Рука дрогнула.
— До свидания, — шепотом повторила Аня и выскользнула из-под вишенки.
Она перепрыгнула через кювет, вышла на дорогу, потом перебежала широкую, заросшую травой улицу и скрылась за оградкой. Игнат слышал, как скрипнула дверь, и все смолкло. Тогда и он вышел из-под деревца и широко зашагал вдоль пустыря.
Мать еще не легла. Она сидела у стола, покрытого синей клеенкой, и, вздев на нос очки в тяжелой пластмассовой оправе, латала Катюшкино платьице. Сама Катюшка спала на широкой постели в углу, разметав худенькие ручонки, изумленно приоткрыв рот.
— Поздно уже, мама, — сказал Игнат, — заработалась ты сегодня.
Он сел к столу, взял кринку, накрытую толстым ломтем хлеба, и налил в стакан молока.
— Это раньше, сынок, с курами спать ложились, а теперь мы по-городскому, — мать поверх очков глянула на ходики. — И то уж поздно, твоя правда: одиннадцать настукало.
— Одиннадцать? — Игнат поставил стакан и потянулся к ходикам. — Отстают, наверно, — он приподнял гирьку, и маятник зачастил, заметался под стареньким циферблатом.
— Не балуй, — сурово сказала мать. — Часы верно показывают.
— Проверим, — сказал он и включил радио.
Передавали сводку погоды. В Ашхабаде было тридцать два градуса тепла, в Москве плюс четыре. В двадцать три часа пять минут обещали передать инструментальную музыку, в двадцать три тридцать — спортивный выпуск последних известий. Ходики не врали.
— Выключи или потише сделай, — сказала мать, — а то Катюшка проснется.
Игнат вынул штепсель и сел на место. Что же это получается: у Ани часики на два часа вперед ушли? Быть этого не может! Значит, она их нарочно перевела, чтобы от него, от Игната, поскорей отделаться. А на вид овечка, глаза ясные, смотрит — не сморгнет.
Игнат вскочил и бросился к двери.
— Ты куда? — вслед ему крикнула мать.
Он не ответил.
Не разбирая дороги, не то шел, не то бежал Игнат по тихим станичным улицам. Остановился около калитки, в которую полчаса назад вошла Аня. Толкнул, она не поддалась. Искать щеколду не стал, перемахнул через невысокий забор и через цветничок шагнул к темному окошку. Поднял кулак, чтобы постучать в раму, но так и не постучал — рука беззвучно опустилась на резной наличник.
Вокруг тишина. И в доме тихо. За стеклом белеет занавеска, на подоконнике, прижавшись носом к стеклу, сидит плюшевый медведь без передних лап. Глаза-бусинки смотрят на Игната насмешливо.
«Ладно, — сказал себе Игнат, — завтра поговорим».
На этот раз он вышел через калитку.
Мать стояла у плетня, маленькая, простоволосая.
— Идем спать, мама, — обнял ее худые плечи Игнат. — Завтра меня пораньше, на зорьке разбуди.
Встал Игнат рано, до восхода солнца. Плеснул на лицо холодной воды из глиняного умывальника с двумя носиками, надел парадный китель без погон, со всеми значками, какие получил в армии. Сапоги сияли, как лакированные, но Игнат все-таки прошелся по ним бархаткой и спрятал ее в карман.
У Чеботаревых уже не спали: мать Ани, маленькая, круглая, как колобок, сновала по двору.
— Аня еще не ушла? — спросил Игнат.
— Э-э, хватился, — всплеснула руками Чеботарева, — убегла еще затемно.
Игнат поглубже надвинул фуражку и пошел размеренным шагом человека, собравшегося в дальнюю дорогу. Он шагал, не глядя по сторонам, только у недостроенного здания нового клуба задержался.
Когда он уходил на военную службу, клуб еще только начинали строить — выводили цоколь над фундаментом. А сейчас громадное здание уже венчали стропилами. Широко размахнулся председатель колхоза Фрол Гуменюк. Не клуб строили — дворец. Из розового туфа, высоченный, с колоннами по фасаду. Туф возили из Армении, мастеров-каменотесов тоже из Армении выписали.
Солнце еще не взошло, но за станичными садами наливалось алым светом чисто промытое небо. В окнах нижнего этажа, у подножия неохватных колонн еще густели предрассветные тени, а верхний этаж дворца уже словно впитывал в себя тот чистый свет, что струился с востока. Внизу туф был грязновато-серый, тусклый, а там, где тронула его заря, камни заиграли нежными красками.
Игнат залюбовался. Вздохнув глубоко, точно во сне, он поглядел вокруг, и его поразила убогость стареньких хатенок, дремавших через дорогу от великолепного клуба. Он стоял до странности одинокий, этот дворец из розового камня.
Первые лучи солнца скользнули по земле, когда Игнат вышел за станицу. Засверкали зеленые всходы пшеницы, маслянисто блеснуло вспаханное поле за ручьем, в лесополосе звонко засвистала невидимая пичуга, приветствуя новый день, радуясь солнцу, голубому небу. Игнату тоже захотелось запеть, до того хорошо было раннее утро в степи, до того сладок воздух и легка дорога.
Он шел и шел, озирая с детства знакомые поля, радуясь всему, что попадалось на глаза. Буйным бело-розовым цветом налились на лесной полосе влево от дороги абрикосы: они здорово подросли за три года. Справа, за холмом, новые корпуса под красной черепицей — молочная ферма. Ее не было три года назад. А небо такое же, высокое, чистое, родное небо.
Аня вчера не сильно преувеличила — больше часа шагал Игнат по широкому грейдеру, а впереди только поля, поля и бетонной дороги все не видно. А вторая ферма за той дорогой.
Солнце едва успело оторваться от земли, как принялось за работу — грело и грело без устали, без передышки. Игнат снял фуражку, расстегнул китель, потом сбросил и его. Оставшись в голубой майке-безрукавке, он почувствовал легкий ветерок. Это был не тот ветер, что летит над землей, раскачивая деревья, взвивая пыль, срывая листья. То было легкое дуновение, и рождалось оно не за тридевять земель, а где-то рядом, в отяжелевших от росы травах, в изнемогающих от буйного цветения деревьях. Не ветер, а дыхание пробуждающейся от сна земли.
Раньше всего увидел Игнат ветряк артезианского колодца — взнесенное высоко над землей сквозное колесо и стабилизатор, издали похожий на флюгерок. Под ветряком лепились разномастные крыши фермы. Автомагистраль, которую тут называли «бетонкой», обнаружилась позже, когда по ней пробежала машина.
Ферма вольно раскинулась в степи. С одной стороны — поле люцерны, с другой — полукружием загибается ставок, обсаженный низкорослыми деревцами. Вода в зеленой оправе — неподвижная, как стекло.