— Скажи, как ты меня благословил распрекрасно! — Семка-шофер, улыбаясь во весь рот, глядел на Игната. Серые глазки его щурились, и не было в них ни зла, ни обиды. — Дай закурить, что ли!
Игнат протянул Семке тоненькую папиросу. Они только что задали свиньям корм, проверили поилки и вышли из корпуса на солнышко. Игнат примостился на корточках, прислонясь спиной к дверному косяку. Семка сел рядом, прямо на теплую землю.
— Я, между прочим, на тебя не обижаюсь. — Семка прикурил у Игната, пососал папиросу, она разгоралась неровно. Послюнив ее с одной стороны, Семка сказал: — Ишь, какая-то скучает, не иначе… В тот раз если б не ты меня, я бы тебя стуканул, такое дело, тут обижаться нечего. Я вообще не обидчивый. На меня больше все обижаются. А чего — и сам не пойму. Взять того же Фрола Кондратыча, товарища Гуменюка, нашего председателя. Он на меня обижается, а я на него — нет, хотя не кто-нибудь, а товарищ Гуменюк с машины меня ссадил и на эту вонючую свиноферму в ссылку отправил.
— За что же он тебя ссадил? — спросил Игнат, не без любопытства глядя на Семку.
— А ты не знаешь? — удивился тот.
— Не знаю.
— Тогда я тебе все по порядку расскажу. — Семка подвернул ноги калачиком, глянул на папиросу — она по-прежнему тлела одним боком — и кинул ее с досадой.
— Ты папироски тут не раскидывай, солома кругом, — предупредил Игнат.
— Какой ты аккуратный, прямо тошно делается, — сказал Семка, но привстал, поднял папиросу и втоптал ее каблуком в землю. Сел на прежнее место, усмехнулся каким-то своим мыслям и заметил: — Аккуратных девки любят… А ссадил с машины меня товарищ Гуменюк вот по какому случаю… Ездил я на трехтонном «ЗИСе», нормально ездил, машину содержал как положено, все чин чином. Не без того, конечно, что иногда налево заезжал и «королями» не брезговал, но все было в ажуре, никаких жалоб или еще чего на меня не поступало. Деньжата, конечно, водились, выпивал с ребятами, но в меру. Ужас до чего не люблю, когда допьются до зеленых слюней и на карачках передвигаются. Меня, между прочим, пьяным никто не видел. Так, на газу трошки — пожалуйста, люблю для веселья. А больше — ни-ни…
Ну вот, месяца полтора назад приглашают меня в контору, говорят: «Готовься, заправляйся, поедешь на побережье, повезешь парниковые огурчики и всякую такую петрушку». Огурчиками заниматься определили Нефедыча — член правления, хромой, костыль у него со стеклянной ручкой. Да ты его знаешь! Его все в станице знают. Нефедыч так Нефедыч, мне все равно кто. Мое дело — баранка.
Собрались, поехали. По степи ехали — все в порядке было. Перевал одолели — тоже нормально. А как на побережье выехали, Нефедычу нехорошо сделалось. Дорога там хоть и асфальтированная, но крученая до невозможности, вот его и укачало. Выбрался он из кабины в кузов, там его ветерком прополоскало, вроде отошел.
Едем дальше. В кабине около меня место пустует, зазря, можно сказать, пропадает. «Подсадить кого-нибудь надо», — думаю. Тут как тут девушка. Приятная, в городском жакетике, волосы подвитые. Стоит, ручку тянет: подвезите, мол. Я машину остановил: «Пожалуйста». Зовут ее Любочкой, работает она в доме отдыха «Волна» нянечкой. Симпатичная такая нянечка, ласковая, разговор у нас с ней стал по-хорошему складываться. И надо ж было мне обогнать полуторку — «ГАЗ-51». В ней двое. Едут, считай, шагом, не то разговаривают, не то песни поют. Увидали они в моей кабине Любочку, зубы выскалили, руками ей машут, предлагают к ним пересесть. «Знакомые ваши?» — спрашиваю. «Нет, — говорит, — никакие не знакомые, это у них такая дурацкая привычка — с девушками на дороге заигрывать».
Только она мне это объяснила — вот они, обгоняют меня на своем «газике». Тот, что рядом с шофером сидит, рожи корчит, насмехается. Зло меня разобрало. «Ах ты ж, — думаю, — черт мохнатый, я тебе сейчас покажу кузькину мать». Дал газ, жму на всю железку за ними.
Надо тебе сказать, что у меня в дороге сигнал испортился, наладить я его не смог и обходился при нужде тем, что кулаком по дверце стучал — высуну руку и стучу. Получалось довольно-таки громко.
Догнал я их на спуске, колочу в дверцу, а они — ноль внимания, не дают дороги, хоть ты лопни. Метров триста рядом шли, спасибо, встречных не было. Все-таки на повороте я их прижал, вперед выскочил. А через пять минут они меня обошли. «ГАЗ-51» — это ж ласточка, а не машина. Потом я их опять достал, и опять они мне дороги не дают, гады!
Нянечка моя сидит ни жива ни мертва, только просит: «Осторожней, пожалуйста, вы же видите, какая тут дорога». Я говорю: «Вижу», а сам жму и на поворотах скорости почти не сбавляю, потому что, кроме как на поворотах, мне у них выиграть негде. Нефедыч по крыше кабины костылем барабанит, жутко ему там на ящиках. Я чувствую: надо скорость сбрасывать, а не могу остановиться, в азарт вошел. Догнал их еще раз, обошел на повороте. Они сейчас же меня догнали, прижимают. Идем, считай, рядом, мотор в мотор. Ну, на этот раз не обошлось. Навстречу «Победа». Я ее раньше увидел, скинул скорость — дал дорогу. А они сдрейфили, должно быть, тоже скорость сбавили, хотели повернуть и сзади мне по кузову рубанули, их машину поперек дороги поставило. «Победа» их носом клюнула, хорошо что не сильно, успел водитель ее на тормоза посадить. А я семь дорожных столбиков срезал и о сосну треснулся. Фару сплюснул, крыло помял. Два ящика из кузова на асфальт как ракеты вылетели — только брызнули огурчики. И костыль свой Нефедыч не удержал, стеклянная ручка — вдребезги. Больше никаких потерь не было.
Любочка обругала меня, выскочила из кабины и бежать, только босоножки засверкали. Нефедыч из кузова белый как мел выглядывает, то ли сказать мне что хочет, то ли борода от страха трясется, не пойму. Вижу — разевает рот, а слов не слышно. Зато уже потом, как отошел, такими словами обложил меня, что я сам языка лишился…
Семка помолчал, качнул головой и усмехнулся своим воспоминаниям.
— Дай папироску, — сказал он, глянув на Игната хитрым глазом. Долго и тщательно раскатывал тонкую папиросу в пальцах, прикурил и с удовольствием затянулся. Выпустив дым через ноздри, сдул пепел и еще раз усмехнулся.
— Потом пришлось мне с товарищем Гуменюком объяснение иметь. Ты нашего Фрола Кондратыча знаешь, не приведи господи с ним беседовать, когда он злой. А тут был зол ужасно. Глазищами на меня как зыркнул, я аж присел. «Хватит, — думаю, — своим кулачищем, и дух из меня вон». А что? Он может. «Ты, — говорит он мне, — паразит, а не шофер». Я молчу. А что ответишь? Фрол Кондратыч мне еще ласковых слов подкинул и приговор свой вынес: «Судить, — говорит, — тебя, стервеца, надо, но колхозу от этого дела ничего не прибудет, если тебя в тюрьму посадят. Пойдешь на свиноферму. Будешь хорошо работать — прощу». И выгнал из кабинета. «Иди, — говорит, — с глаз моих долой и не показывайся, пока сердце не отойдет». Так вот и стал Семка-шофер свинарем. Я тут, конечное дело, не жилец, сбегу. А пока бежать некуда, потому что паспорт у меня Фрол Кондратыч отобрал. Я было заикнулся, что не по закону это — паспорта отбирать. А он мне: «Иди жалуйся». Ну, я не такой уж дурак, жаловаться не стал, воздержался.
Семка встал и потянулся с хрустом.
— «В нашей жизни всякое бывает…» — подмигнул он Игнату. — Ты, я вижу, тоже сюда не добром пришел.
— Ни черта ты не видишь, — Игнат тоже встал. — Я сюда сам, по своей охоте пришел. Понял? И еще тебе скажу: койку свою в общежитии в порядок приведи, а то живете хуже свиней, в грязи потонули.
Семка долгим взглядом посмотрел на Игната.
— Теперь слушай, чего я тебе скажу, — лицо Семки стало злым. — Не думай, что один ты чистый, а все остальные жуки навозные. Без году неделя тут, а командуешь, выламываешься. Поработай-ка десять часов в свинарнике потом на чистые простыни ляжь, а я посмотрю, какие они у тебя через два дня станут.
— Мыться надо, — возразил Игнат.
— Где мыться? Ванны тут для нас не заготовлены, И спецодежды колхозникам не выдают: по уставу не положено. И не жалуемся. Понял? Командовать да указывать много вас любителей. «Надо, надо…» — передразнил Семка, плюнул под ноги и ушел в свинарник.