— А что, разве не хорошо?
— Я и говорю, что хорошо. Только мне сдается — людей так быстро не узнаешь, пуд соли с ними надо съесть.
Эти слова старшины Прохорову пришлось вспомнить очень скоро. Случилось это вот при каких обстоятельствах. Во время мертвого часа, осматривая, как солдаты сложили свое обмундирование, Прохоров увидел, что возле койки Барабина стоят поношенные сапоги. Это удивило его. Все солдаты, в том числе и Барабин, не так уж давно получили сапоги и потрепать их так, чтобы они выглядели поношенными, никак не могли.
Прохоров разбудил солдата.
— Это ваши сапоги? — спросил он.
— Мои.
— Нет, это не ваши.
— Да мои же, — зашептал Барабин.
— Одевайтесь, — строго сказал сержант.
Барабин оделся и пошел вслед за Прохоровым в комнату политпросветработы. Здесь можно было разговаривать во весь голос.
— Куда вы дели свои сапоги, — опустив руки по швам и глядя в глаза Барабину, спросил Прохоров, — и где взяли эти?
Барабин, морщась, почесал переносицу, потом взглянул на Прохорова и негромко, доверительно сказал:
— Поменял я их, товарищ сержант. Уходил тут один по демобилизации, пристал: «Поменяй да поменяй, мне, говорит, очень новые сапоги нужны». Жениться он тут, что ли, собирался. Ну, я и согласился. Дал он мне свои, вот эти, и пятьдесят рублей в придачу…
— Значит, продали сапоги?
— Разве я их продавал, — Барабин улыбнулся и развел руками, — какая же это торговля…
Прохоров покраснел.
— Улыбаетесь! — крикнул он громко и гневно. — Государственное имущество продал и улыбается. А завтра что продадите? Малую лопату, карабин?
Улыбка медленно сходила с лица Барабина.
— Да ты понимаешь, что наделал? — вдруг просто и негромко спросил Прохоров. — Судить же тебя за это надо, — и в тоне сержанта была такая неподдельная горечь и тревога за судьбу стоящего перед ним человека, что Барабин и впрямь почувствовал себя преступником. Лицо его побледнело, он сделал глотательное движение и заговорил охрипшим от волнения голосом:
— Простите, товарищ сержант, никогда больше этого не будет… А деньги… — неуклюже полез в карман, вытащил оттуда две смятые синенькие бумажки и протянул их сержанту, — вот они…
Прохоров взял деньги и, снова став по стойке «смирно», сказал:
— За грубое нарушение дисциплины объявляю вам наряд вне очереди.
Барабин тоже вытянулся. К щекам его прилила кровь, и он почти весело ответил:
— Есть один наряд вне очереди… Спасибо, товарищ сержант.
Отпустив солдата и оставшись один, Прохоров подумал: «Влетит мне за Барабина». И решил — была не была — идти прямо к начальнику карантина.
Канцелярия карантина размещалась в небольшой квадратной комнате, стены в ней были сплошь завешаны стрелковыми и топографическими плакатами. В углу, налево от двери, стоял коричневый несгораемый шкаф, рядом с ним — стол, покрытый синей скатертью, а поверх нее лежало толстое стекло с лучами трещин — наверное, кто-то неаккуратно облокотился.
За столом, в шинели, застегнутой на все пуговицы и перехваченной портупеей, сидел майор — начальник карантина. Рядом с ним, разложив требования и накладные с размашистыми резолюциями, пристроился старшина Звягин.
Когда Прохоров вошел в комнату, старшина собрал бумажки в желтую папку и пересел к окну.
— Садитесь, — кивнул майор на стулья, расставленные вдоль стены.
Прохоров сел.
У майора были густые, сросшиеся к переносице брови, под ними строгие, даже сердитые, как показалось сержанту, глаза. Рассказывая о происшествии с Барабиным, Прохоров старался не встречаться взглядом с майором и больше смотрел на старшину. Звягин сидел, чуть подавшись вперед, уперев кулаки в колени широко расставленных ног.
Выслушав сержанта, майор переспросил:
— Значит, объявили ему взыскание?
— Так точно, объявил, — подтвердил Прохоров.
Майор постучал пальцами по столу.
— Да-а, — протянул он, — за эту операцию с сапогами одного наряда маловато. Как думаешь, старшина?
— Мало, — сказал Звягин. — Пожалел он Барабина, потому что симпатию к нему имеет.
— Задали вы нам задачу, — обернулся майор к сержанту. — За один проступок дважды не наказывают, значит, придется ваш наряд отменить, чтобы дать солдату более строгое наказание.
— Разрешите, товарищ майор, — Прохоров вскочил со стула.
Начальник карантина кивнул головой.
— Старшина правду говорит, — взволнованно начал Прохоров, — есть у меня к этому солдату симпатия. Только не в этом дело. Я о нем лучше думал и обманулся. Но не до конца обманулся: он свою вину по-настоящему понял, и не только мне за него больно, ему самому стыдно стало… Я еще никого в отделении не наказывал, его первого, — Прохоров остановился, перевел дыхание и, шагнув к столу, положил перед майором две двадцатипятирублевые бумажки, которые он держал в кулаке. — Вот и деньги, он сам отдал.
Майор помолчал, посмотрел на старшину, потом на Прохорова.
— Решим так, — он пристукнул ладонью по столу, — отменять не станем — побережем ваш авторитет. Только впредь не путайте самостоятельность с поспешностью… А на Барабина еще через солдатскую общественность следует нажать. Заняться этим придется уже в роте и, видимо, не нам с вами, Прохоров, потому что завтра карантин разойдется по ротам… Кто куда пойдет, объявим на вечерней поверке.
Прохоров хотел спросить, а куда же назначат его, но не решился.
— С деньгами-то что делать? — усмехаясь, спросил майор у Звягина.
— Заактируем, — ответил старшина.
— Правильно, составь акт, — ребром ладони майор подвинул деньги на угол стола и поднялся, давая понять, что разговор окончен.
К вечеру уже все солдаты знали, что завтра разойдутся по ротам. Когда Прохоров после прогулки сел возле казармы покурить, по одному, по двое сюда же пришли и его солдаты. Сели на лавочки вокруг бочки с водой, закурили. Ващенко не курил, но и он пришел. Помолчали. Слышно было, как потрескивала махорка в самокрутках. Огоньки цигарок и папирос то замирали, то вспыхивали, озаряя подбородки, носы, щеки, отражаясь в глазах золотыми искрами.
— Значит, завтра в роты? — спросил Барабин.
— Да, — подтвердил сержант.
— А кого куда, неизвестно?
— Не знаю.
— Вот бы с вами вместе, — сказал Мягких. В голосе его было такое искреннее желание попасть в отделение Прохорова, что тот смутился, покраснел. «Хорошо, что темно», — подумал он. Ему не хотелось, чтобы солдаты заметили его волнение. Самым равнодушным тоном, на который был способен, сержант ответил:
— Я еще сам не знаю, куда меня, дадут ли отделение…
— Обязательно дадут, — убежденно сказал Ващенко. — Вы бы, товарищ сержант, и вправду похлопотали, чтобы нас всех вместе.
При всей задушевности разговора Прохорову не хотелось откровенно признаться солдатам, что он тут сделать ничего не может. Сержант помедлил с ответом, затягиваясь папироской, и неизвестно, как бы он вышел из затруднительного положения, если бы дневальный не подал команду — приготовиться к вечерней поверке.
Солдаты ушли в казарму, а сержант еще немного посидел один: докуривал папиросу, думал. Он ощутил в себе странное, неожиданное чувство грусти: жаль было расставаться с отделением — с Барабиным, Мягких, Ващенко.
Но рядом с чувством грусти возникло нетерпеливое любопытство — уже хотелось взяться за новую работу. То, что было в карантине, только начало, хотелось идти дальше. Прохоров понимал: не все трудное осталось позади. Будут еще и тяжелые характеры, и сомнения, и разочарования. Но будут и радости, такие, какую он испытал сегодня, разговаривая со своими солдатами.
Дневальный подал команду строиться на вечернюю поверку. Прохоров бросил окурок в кадку и направился в казарму. Он чувствовал себя легким и сильным. Ему хотелось бежать, прыгать, куда-то израсходовать силу. Но он сдержал себя и степенно прошел мимо дневального.
НАСЛЕДНИКИ
![Рассказы о пластунах img_19.jpeg](https://litlife.club/books/223392/read/images/img_19.jpeg)