— Что вы молчите? — повысил он голос.
Ващенко сморгнул, в глазах у него мелькнуло осмысленное выражение, но тотчас исчезло.
— Не умею я, — ответил он.
Прохорову захотелось крикнуть: «Врешь, лодырь ты, работы не любишь, труда боишься…», но он не крикнул, а только сжал и разжал кулаки и произнес сквозь зубы:
— Вечером будете заниматься отдельно… Я сам буду с вами заниматься.
Перед ужином, когда все отдыхали, занимаясь своими личными делами, Прохоров и Ващенко отправились в спортгородок. Солдат опять беспомощно болтался на турнике, мешком проваливался между брусьями, неуклюже бросался на коня и, не перепрыгнув его, а сев на снаряд верхом, медленно, боком сползал на землю. Все это он делал лениво, безразлично, вид его словно говорил сержанту: «Давай, давай, усердствуй, я посмотрю, надолго ли у тебя хватит терпения, наверное, ненадолго, утомишься и оставишь меня в покое…»
Но Прохоров набрался терпения, довел-таки солдата до того, что он вспотел и один раз перепрыгнул через снаряд.
— Когда захотите, можете, — заметил сержант.
Солдат промолчал, только вздохнул и нахмурился еще больше.
Когда они возвращались в казарму, Прохоров размышлял о том, какие все-таки люди разные. Вот, к примеру, Мягких и Ващенко — оба колхозники, чуть ли не земляки, работали до армии будто в одинаковых условиях, а общего между ними почти ничего и нет. Мягких — старательный, исполнительный, доброжелательный к людям человек. Ващенко — угрюм, ленив, с товарищами живет плохо. Раньше Прохоров жил с людьми на одних правах, и разность их характеров не очень трогала его — с хорошим парнем можно было подружить, а если не нравился ему человек, можно было держаться от него поодаль. А теперь он командир и должен одинаково работать со всеми солдатами в отделении — и с теми, которые ему нравятся, и с такими вот, как Ващенко»
Утром солдат отправили на хозяйственные работы. Группу в тридцать человек, куда вошло и отделение Прохорова, отрядили на разгрузку платформ с бутовым камнем для стройки, что велась в городке. Старшим группы Звягин назначил Василия.
Идя справа и чуть позади строя, сержант старательно приветствовал встречных офицеров и время от времени обшаривал глазами дорогу впереди — не покажется ли начальство, которому надо отдавать честь в строю. Не упускал из виду он и своих подчиненных. Это умение все замечать, видеть вокруг себя, которое еще недоступно молодым солдатам, стало для него уже привычкой.
Строй шел хорошо: никто не сбивался с ноги, не забегал вперед, не отставал. «Вот и ходить, кажется, научились, — думал о новобранцах Прохоров, — а далеко им еще до настоящих солдат». До сего времени у сержанта было ощущение, что он командует не отделением, а Барабиным, Ващенко, Мягких, которые живут и действуют каждый сам по себе. И чтобы этот небольшой коллектив жил, занимался, работал в едином, общем для всех ритме, нужно постоянно видеть каждого солдата и, пока не вошло в привычку выполнение правил армейской жизни, требовать, чтобы он эти правила выполнял.
Прохорову хотелось, чтобы солдаты любили его. В школе он усвоил, что командир обязан не только требовать с подчиненных, но и заботиться о них. Но какую заботу мог проявить о своих солдатах Прохоров? Они и так одеты во все новое, кормят их сытно и вовремя, спят они сколько положено. И все это сделано помимо сержанта, а на его долю остается требовать и требовать, подчас жестко и сурово.
И сейчас, поглядывая на идущий слева строй, Прохоров не без горечи спрашивал у себя: «А за что солдатам любить меня?»
Группа пришла на место, и Прохоров отвлекся от своих неуютных мыслей, занялся организацией работы.
Три платформы с камнем стояли в тупике, возле глубокого котлована, отрытого под фундамент. Прохоров получил шесть тачек — по две на платформу, отрядил солдат за досками для настилов, распределил рабочие места между отделениями.
Вскоре вернулись солдаты, ходившие за досками. Они принесли длинные шершавые тесины, от которых шел вкусный запах распиленного дерева. Когда солдаты, по двое, несли их на плечах, доски в такт шагам прогибались, как живые.
Мостки от платформы на землю получились крутые и зыбкие. Сержант поставил на тачки самых сильных. В своем отделении он одну тачку отдал Барабину, за другую взялся сам.
К Прохорову подошел младший сержант Павлухин, командир одного из отделений, входящих в группу. У него была короткая, мускулистая шея, широкие плечи. Павлухин сдвинул шапку на самые брови и, недовольно морщась, негромко сказал Василию:
— Нам бы самим можно и не работать, все-таки сержанты, людей хватит…
Василий прямо посмотрел ему в лицо, усмехнулся и тоже негромко, но зло ответил:
— Нам тут погонял да надсмотрщиков не надо. — Отвернувшись, громко скомандовал: — Пошли!
И первый, подхватив тачку, пошел по мосткам на платформу.
Сначала солдаты работали не торопясь, ходили вразвалку, нагружали и разгружали тачки медленно, но постепенно ими овладел азарт и между отделениями разгорелось соревнование — кто скорей разгрузит свою платформу. Павлухин, забыв о неприятном разговоре с Василием, увлекся и ворочал тачку во всю свою немалую силу. Когда она, груженная камнем, катилась вниз, младший сержант широко и смело шагал по зыбким мосткам. Случалось, тачка опасно кренилась, и по тому, как напрягалась могучая шея Павлухина, видно было, что делает он нелегкую работу.
Глядя на младшего сержанта, и Прохоров нажимал изо всех сил, стараясь захватить в тачку побольше камней.
— Может, хватит? — спросил Мягких, грузивший камень в тачку.
— Мало, — решил сержант и сам, натужась, поднял и тяжело опустил на тачку большую глыбу. — Вот теперь поехали…
Тачка, набирая скорость, покатилась вниз. Прохоров бежал за ней, подпрыгивая на пружинящей доске. На стыке двух досок тачку сильно тряхнуло, глыба, лежащая наверху, сдвинулась вправо и тачка наклонилась в ту же сторону. Прохоров нажал на левую ручку. Она не поддалась, наоборот, с силой толкнула руку вверх. Сержант навалился на ручку всем телом, стараясь удержать тачку, но было поздно — тачку тащило вправо, и падение ее казалось уже неминуемым.
В это время к мосткам подбежал Ващенко. Доски тут лежали на уровне его плеч, и он сумел дотянуться до падающей тачки, принял всю тяжесть ее на вытянутые руки и удержал. Над головой солдата нависла тяжелая остроугольная глыба. Тачка уже перестала клониться набок, а камень все еще полз вправо, разворачиваясь и вздрагивая. Прохоров стиснул зубы и еще раз изо всей силы нажал на левую ручку. Тачка медленно выпрямилась. Сержант скатил ее и, пока солдаты разгружали камень, успел подойти к Ващенко.
— Спасибо, — сказал сержант и крепко тряхнул солдату руку. — Вы молодец, Ващенко, — и еще раз сказал: — Спасибо!
Отделения Прохорова и Павлухина закончили работу вместе. Не сговариваясь, они направились к третьей платформе, и все вместе разгрузили ее в два счета. Сержант время от времени поглядывал на Ващенко. Тот работал с удовольствием, и не нужно было его понукать, подгонять. Глаза у солдата возбужденно поблескивали. «Ишь, разогрелся, — с удовольствием отметил Прохоров. — Объявлю-ка я ему сегодня благодарность!»
День, когда его отделение работало на разгрузке платформы, Прохоров называл счастливым: ему с того дня стало легче, солдаты словно придвинулись к нему, стали дружней, понимали его лучше. И с Ващенко стало проще: благодарность, которую объявил ему тогда Прохоров, оказалась ключиком к его сердцу. Солдат расцветал от похвалы, делался старательным и работящим.
Сержант не утерпел и похвастал своей победой перед старшиной.
— Главное — к каждому индивидуальный подход иметь, — сказал он в заключение таким тоном, будто сообщал о важнейшем открытии, только что сделанном им самим.
— Это верно, — согласился старшина.
— Я теперь каждого своего солдата изучил.
— Это хорошо, — так же односложно ответил Звягин. В голосе его сержант уловил что-то неладное. Он заглянул старшине в глаза и спросил: